– Сейчас вылетит птичка, меда, допросишься! – галдит мое племя, и время с грохотом обрушивается опять, и они тащат меня в прихожую, сдирая с меня на ходу рюкзак, сырую одежду, усталость, сон, всю предыдущую жизнь. Четырнадцать рук одновременно волокут меня к креслу у резвящегося рыжим камина, наливают мне грог, растирают мне ноги, накрывают пледом. Слышен смутный шум бурлящей воды – кто-то пошел наполнить для меня ванну. Ребята, не надо, я сейчас засну, а я не хочу спать – я хочу быть с вами! Как же хорошо, Рид, как же хорошо у тебя в гостях.
Маджнуна присаживается на корточки рядом со мной:
– Представляешь, Вайра – сама! – прознав, насколько сильно… э-э… захлопнуло Ирму, приехала ее выковыривать из раковины. Герцогу, правда, это стоило некоторых усилий. – Маджнуна играет бровями, а я теряюсь в смыслах, вложенных в эту фразу. – Но у него всегда все получается, ты ж понимаешь. В общем, Вайра сейчас у Ирмы, обещала к восьми привести. У нас тотализатор, Альмош играет против всех – говорит, что ничего не выйдет, а мы считаем, что уже в семь обе будут здесь. Присоединяйся!
– Отцепись от человека, Мадж, отойди-ка. – Экскаватор-Энгус подымает меня из кресла ковшами-ручищами нечеловеческих размеров. – Шен, дуй в ванную, открой мне дверь.
И Шенай уже прыгает белкой на шаг впереди, и распахивает двойные двери в пар и полусвет одетой в лиловый кафель ванной комнаты, и я не успеваю оторопеть от мысли, что сейчас будет то же, что когда-то случилось с Ирмой. Но тогда были весна, и река, и молодящийся лес, и грохот пронзительной воды по камням. И все, все они рядом.
– М-м! Хочешь общего собрания, меда-малявка? – Шенай не оставляет мне простора для возражений, оправданий или даже возмущений – какого черта она лезет по локоть в липкую непрозрачную субстанцию, которая в данный момент заменяет мне мозг? – и вопит голодным грифом на весь дом: – Меды и медары, Саша желает, чтоб мы все вместе!
Мне становится все равно – и нет блаженнее этого безразличия. Мое «я» висит где-то в самых толстых клубах пара, под потолком, и глядит детскими праздничными глазами, видит: вот они заходят молча, один за другим, и заполняют собой эту сумеречную пазуху. Мои люди. Вот они рассаживаются на корточках, как индийские подростки, вдоль стен. Вот Энгус устраивает меня на краю великанской ванны. Вот Шен садится рядом и поддерживает меня за спину, чтобы я не кувырнулась до времени в горячую, белесую от налитого в нее лавандового масла воду, и распускает мне волосы. Вот Энгус с неожиданной для его рук ловкостью проникает мне под свитер и, не прикасаясь ко мне, слущивает его с меня, вместе с пахучей уже майкой, а потом опускает меня на ванный коврик, расстегивает на мне джинсы, – и я с околосветовой скоростью ре– и прогрессирую до двух– и девяностолетней себя, когда твоя материя управляется только чужими руками, когда тело еще и уже не просыпается в ответ, а только умеет благодарить и сдаваться бездумно, без ожиданий. И я вижу, как они, мои люди, видят меня в моей, пусть временной и совершенно желанной немощи, и можно не прикидываться, быть и не казаться, позволять, впускать, ничего не бояться. Они видят: вот Энгус легко, как писчую страницу с потекшими чернилами, поднимает меня с пола и медленно-медленно отдает меня во власть четвертого элемента, погружает в воду, как новорожденную, и там, у потолочных огней в кисее пара, я с восторгом такой себя и начинаю осознавать – вновь рожденной.
А потом, в трех махровых полотенцах и под пледом, в кресле в гостиной, со стаканом грога в руке – я сижу и ничего не понимаю. Свечи и гирлянды завьюживают все сильнее и сильнее. Или это грог? Или со мной такое от ужаса, что не поймать мгновения, не удержать. Надо встать, подвигаться, покружиться в этом буране. И ничто не изменилось вокруг. Никто ничего не заметил. И в обыденности – спасение, ответ и полная свобода от застенчивости. Энгус с Тэси уже ушли на кухню – доводить до ума новогодний ужин, должно быть. Альмош ходит на двор и обратно, таскает дрова для камина – впрок, чтобы вечером, наверное, уже никуда не бегать. Беан сидит рядом, держит меня за стопы, и мне все горячее и горячее, и сон отступает, и снуют по телу разноцветные искры – точь-в-точь как описывала Ирма: Беан проводит со мной профилактику простудных заболеваний, тем самым манером, который когда-то изумил Ирму. И вот уже я начинаю, кажется, светиться и отражать янтарные огнепады, заменяющие шторы на окнах, как новенькая елочная игрушка, и готова помогать и быть для них всех тем же, чем они – для меня, возможно. Ну или хотя бы попытаться.