Вампир улыбнулся.
— Возьмите меня с собой, и я ни слова не скажу про паука. Обещаю… Зато накормлю вас, как вы любезно накормили меня.
Он сильнее сжал пальцы, чтобы княжна не улизнула.
— Я тоже ничего не скажу… Мне жаль Николая. Он ищет не там, где может найти.
— И вам не жаль меня, который нашел… Не жаль?
— Я голодна, граф! — почти со слезами выкрикнула княжна. — Вы должны понимать, что такое голод! Если я умру от голода — это будет всецело ваша вина.
— Если вы умрете, — повторил Фридрих тихо, склоняясь к бледному лицу живой девушки. — Это будет всецело моя вина. Но я не позволю вам умереть…
Через пять минут они уже подходили к Александринскому столпу, потому что миссия передачи тетради и получения пирожка в присутствии графа фон Крока действительно получилась молчаливой — ни у буфетчика, ни у журналиста не возникло желания задавать вопросы ни относительно оплаты, на которую не пошли неразменные купюры, ни относительно критических замечаний князя. Граф от лекции по поводу размера осинового кола и того, что находится между шестым и седьмым ребром, тоже воздержался, хотя и прочитал ее княжне на улице, уверяя, что именно вбиванием деревянного каблука в его каменное сердце она сейчас и занимается. Бедная Светлана аж закашлялась.
— Не желаете запить? — спросил граф, протягивая княжне фляжку, в которую велел налить дешевого кофе. — Эта бурда не так уж и сильно отдает донником.
Светлана сделала несколько глотков и спросила:
— Как ваша рука, граф?
— Я держу вас ей всю дорогу.
— Надеюсь, не через боль…
— Мне больно, княжна… Но это та боль, которую я могу стерпеть с улыбкой.
Княжна запихнула в рот последний кусочек пирожка, чтобы ничего не отвечать.
— Светлана? Не молчите… Скажите, что я вам не противен и вы будете думать над моим предложением три ночи и три дня. Подарите мне надежду…
— Только он! — княжна подняла вверх палец, указывая графу на фигуру ангела, венчавшую высокую колонну. — Только он дарит надежду.
Граф взглянул в небо и тяжело вздохнул.
— Простите, Фридрих, но мы знакомы всего три дня… И три ночи… Я не знаю, какими словами объяснить вам, что я не мыслю своей жизни с вами или без вас — я с ней простилась вчера… ночью… А эта ночь будет кратка, как и моя жизнь. Но она была прекрасна… Потому что в ней были вы…
Светлана осеклась и с ужасом уставилась в сияющее в ночных сумерках лицо вампира.
— Что это я такое сказала?
Граф отвернулся:
— Простите меня, княжна. Этого больше не повторится. Я не возьму вас в жены обманом. Будьте покойны.
Но покоя не было. Их настигла и закружила гуляющая толпа подвыпивших студентов.
— Крутится, вертится шарф голубой, — неслось со всех сторон. —
Крутится, вертится над головой, — и их действительно накрыло голубой материей, точно летнее небо в гневе обрушилось им на головы. — Крутится, вертится, хочет упасть. Кавалер барышню хочет украсть.
Светлана схватила графа за обе руки, не позволив закружить себя в танце одному из толпы. Граф толкнул наглеца плечом — чуть прикоснувшись, но молодой человек упал, и Светлана шепнула:
— Бежим!
А вслед им понеслось уже совсем нестройное:
— Всегда так на свете бывает. Окончился этот роман. Мужчина от страсти пылает, а женское сердце — обман.
Они добежали до Медного всадника, и Светлана, не в силах отдышаться, почти рухнула на скамейку. Ночной город шумел мучительно-игриво, не спеша засыпать, — не только мертвым, но и живым тяжело отказываться от ночных развлечений. Уличные фонари безразлично тускнели среди листвы, подобно бледной июньской луне. Голос Светланы то и дело пропадал, но она с упорством пыталась дочитать стих, которым на бегу заглушала разгульную песню гуляк:
— Ничто не изменилось, с тех пор как умер звук. Но точно где-то властно сомкнули тайный круг. И все, чем мы за краткость, за лёгкость дорожим, — Вдруг сделалось бессмертным, и вечным — и чужим. Застыло, каменея, как тело мертвеца… Стремленье — но без воли. Конец — но без конца.