Повисло молчание, которое нарушалось лишь тихим, но сейчас таким громким тиканьем настенных часов, отсчитывающих последние минуты белой ночи. Ничье сердце учащенно не забилось, но граф фон Крок сильнее сжал руку графини фон Крок. Светлана потянула его вниз, и теперь они вместе, как когда-то она одна, в пояс поклонились княжеской чете. Затем выпрямились и остались недвижимы. Светлана не проронила ни слова, хотя все и видели, как она несколько раз размыкала свои синюшные губы.
— Князь!
От тихого голоса графа Мирослав вздрогнул и перевел на трансильванца потемневший взгляд.
— Прошу вас с этой минуты считать Светлану графиней фон Крок.
Лицо князя не изменилось. Даже короткая светлая бородка не дрогнула — он смотрел мимо дочери и ее новоиспеченного мужа в пустоту дверного проёма. Граф же скосил глаза на диван: пустой — княгиня незаметно исчезла, лишь ее белые перчатки остались лежать на полу. Он спешно вернул взгляд на лицо князя и лишь спустя долгое мгновение заметил протянутую руку. Крепко пожал ее и замер, не смея первым разжать рукопожатие, чтобы ненароком не нарушить какого-нибудь неизвестного ему обычая. Тогда князь резко вырвал свою руку, молча развернулся и, отбивая секунды в такт часам каблуками начищенных ботинок, медленно двинулся в сторону своего кабинета.
Граф отпустил руку княжны и хотел последовать за князем, чтобы между ними не осталось недопонимания, но Светлана удержала его руку и одними губами прошептала:
— У меня в спальне слишком светло днем…
Граф улыбнулся:
— Сегодня я запру вас в гостевом гробе. В нем темно. Я проверял.
Они медленно двинулись к лестнице, и графу показалось, что Светлана вновь жива, так медленно, совсем по-живому она переставляла неживые ноги. Он еще сильнее сжал ее руку, словно боялся, что Светлана может оступиться. В доме царила тишина, словно тот полностью вымер, и граф вздрогнул, когда неожиданно в распахнувшейся двери первого этажа возник Федор Алексеевич в изысканном полосатом костюме, а следом за ним Раду, так и не расставшийся с пальто. Только графу некогда было рассматривать своего воспитанника — он почувствовал на себе тяжелый взгляд княжеского секретаря и потупился, а когда поднял глаза, прапрадед жены показался ему ниже ростом, но вот Басманов снова вырос до прежних размеров, и граф догадался, что Федор Алексеевич просто-напросто запнулся за порог.
Глава 46 "Какой палец ни укуси, все больно!"
Одного взгляда на Фёдора Алексеевича было достаточно, чтобы усомниться в правильности народной поговорки про ворона. Этот выклюет глаз и слова не скажет. Фридрих заметил, как собрались складками рукава полосатого пиджака — упырь сжал кулаки. Граф фон Крок сильнее стиснул Светлане руку и не отступил ни на шаг.
— Мы просим вашего благословения, — прошептала графиня в звенящей тишине едва слышно и снова заставила мужа поклониться в пояс.
— Долгие лета вам, дети мои! — проговорил Федор Алексеевич таким же шепотом, как и внучка, и отодвинул оборотня в сторону. — Я не подношу к вам икону… Уж не обессудьте! — он даже хохотнул. — Велеть убрать все распятия с иконами?
Глаза в глаза. Нет, у Басманова они темнее и опаснее.
— Позвольте нам провести этот день в комнате для гостей? — все тем же шепотом проговорил граф фон Крок. — И ещё прошу оставить Раду стеречь нас под дверью. Хотя если у вас имеются ключи от гробов…
— Гроб с ключами у нас был только один, и он, увы, разбит, — Федор Алексеевич едва заметно кивнул в сторону внучки. — Позвольте мне предложить вам свой гроб, дети мои?
— Мы хотели бы остаться в нижнем этаже с Раду, — настаивал граф на своей просьбе.
— Вы переживаете за себя или за него? — Басманов потрепал оборотня по хрупкому плечу. — Слуги не отвечают за деяние господ… Во всяком случае, теперь… Но вы вольны не доверять мне, когда я говорю, что беру господина Грабана под свою опеку.
— Я доверяю своему чутью, — проговорил граф ещё тише, но жёстче. — Позвольте мне сделать так, как велит мне сердце.
— Да совет вам и любовь… Кажется, именно это оно повелело вам сегодня. И не тревожьтесь зря. Я тоже буду рядом… По коридору направо. Найдёте меня по рыбьему духу.
Тут скрипнула дверь верхнего этажа, и на лестницу вышла Арина Родионовна, держа в руках узелок. Вместо белого на голове ее был чёрный платок. В полной тишине старушка начала медленно спускаться к ним. Граф видел, как сжались губы Светланы при приближении няньки, как дрогнули ресницы, когда в тишине зазвучал старушечий голос:
— Упокой Господи душу твою, горлица ты моя неразумная.