— Да помилуйте, милостивый государь, — вдруг слезливо по-бабьи всплеснул руками грозный Басманов. — Вы бы лучше спасибо сказали, что я помог вам охмурить неприступную внучку! А это… Это действительно Светлана прислала.
— Насколько я успел узнать княжну…
— Графиню, — с поганой ухмылкой перебил его и не кум, и не сват.
Граф сжал кулаки, но удержался от словесной перепалки и сказал медленно, будто давал наставления неразумному ребенку:
— Моя жена никогда не станет драть книгу. К тому же, она бы написала от руки, чтобы я не сомневался в подлинности записки, ведь мне знаком ее почерк.
Воспоминание вновь было настолько осязаемым, что граф почувствовал, будто кровавые письмена вновь стянули кожу запястья.
— Так и не рвала. Это из журнальчика страничка. Да, полноте, внучек, мне нет резона вам лгать.
Федор Алексеевич подтянулся на руках и уселся на стол. Граф продолжал стоять и молча смотреть, как тот вертит в руках нож для писем.
— Надоела мне внучка… Туда сходи, сюда своди, глаз не спускай… Ну это уже князь велел! Я требую, чтобы вы увезли ее отсюда. А то что же получается, граф фон Крок? Хомут не себе, а мне на шею повесили! Нетушки, чужими бабами я сыт. Всякое множество у меня их было, и правдой, и силой взятых.
Теперь Басманов крутил нож уже в проделанной графом дырке.
— Не возьму я Светлану силой, — отчеканил граф, будто бил в литавры.
— Да какая ж тут сила? Жена мужу повиноваться должна, — вновь противно-игриво взглянул на него Басманов сквозь рассыпавшиеся по лицу кудри. — Вы тут духом свободы, прошу, не заражайтесь. Революция в семье до добра не доведёт.
Федор Алексеевич наконец спрыгнул со стола и поправил складки на отутюженных брюках.
— Вы что это так медленно читаете! До сих пор три тома не одолели?
Упырь задал свой вопрос так неожиданно, что вампир вздрогнул и уставился на книгу, которую Федор Алексеевич взял со стола:
— Ах, если мученик любви страдает страстью безнадежно, хоть грустно жить, друзья мои, однако жить еще возможно. Но после долгих, долгих лет обнять влюбленную подругу, желаний, слез, тоски предмет, и вдруг минутную супругу навек утратить… о друзья, конечно лучше б умер я!
Федор Алексеевич выдержал театральную паузу и спросил:
— Вы решили просидеть в гостинице все три дня? Идемте с нами на Литераторские мостки, а то давненько я Радищеву не докладывал, за сколько сейчас поезд от Петербурга до Москвы доходит. Может, ему и про Будапешт будет интересно послушать… Идемте же, Раду с Аксиньей ждут в автомобиле.
— Я буду их только смущать, — сухо отчеканил граф.
— Помилуйте, у нас пост! Не время милым миловаться… Ну, идемте же. Право, быть в Петербурге и не пойти на кладбище… Поверьте, там даже статуя Ангела имеется.
Его глаза сузились, и граф почувствовал в словах Басманова подвох.
— Светлана больше ничего не просила мне передать?
Федор Алексеевич так масляно улыбнулся, что в миг превратился в серого петербургского кота, и граф нисколько бы не удивился, начни Басманов мяукать.
— А что вы сами-то у нее не спросите, а?
Граф почувствовал, как у него от напряжения свело скулы.
— Мне не велено являться до среды. И вот завтра, в среду, у меня поезд. Я зайду проститься.
— Кем не велено? — Федор Алексеевич вдруг стал серьезным, и голос его на сей раз прозвучал по-мужски глухо, словно он пытался не сорваться на крик. — Вам моего благословения мало показалось? С каких-таких пор русский упырь стал указом для австрийского вампира? Вам девка нужна? Так ступайте и берите.
Он с нескрываемой злостью смотрел исподлобья на молчащего графа и вдруг, вновь улыбнувшись своей гаденькой кошачьей улыбочкой, запел по-цыгански заливисто:
— Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором!
Трансильванцу на миг показалось, что русский черноокий красавец сейчас пустится вприсядку, но тот лишь звонко хлопнул себя по коленям, выпрямился и сказал уже безо всяких эмоций:
— Идемте, Светлана тоже вас ждет.
Граф дернулся, словно от пощечины, и сказал едва слышно:
— Попросите ее подняться ко мне.
Федор Алексеевич увидел, как пальцы графа смяли журнальную страницу со стихом, и покачал головой:
— Мы не станем подслушивать ваших объяснений, а так… Право, ну вы сами виноваты, кто же в пост женится! Идемте-идемте, будем о душе печься, а тело подождет — пост, чай, не великий.