Граф скосил глаза на постель, покрывало которой все еще оставалось примято в том месте, где они сидели с княжной перед выходом в театр.
— Фридрих, я ж автомобиль не глушил, а фонари, небось, все одно — потухли. Ну решайтесь уже, а то укусили и в кусты, то бишь в леса трансильванские.
— У меня уговор с Мирославом, и я от слова своего не отступлюсь. Если Светлана пожелает, она сама ко мне придет.
— Что стар, что млад! Ах, что ни говори, а муж и жена — одна сатана. Ждите у моря погоды и дальше. Авось, и ваша рыбка в неводе запутается.
Федор Алексеевич постучал ногтем по картонке, усмехнулся и легкой походкой направился к двери. И уже будучи в коридоре, зло усмехнулся:
— А я так и не успел предложить вам русского коктейля, а молоко — это так романтично.
Он улыбнулся по-кошачьи и вновь процитировал Пушкина:
— Тебе сказать не должен боле: судьба твоих грядущих дней, мой сын, в твоей отныне воле.
Граф, не прощаясь, закрыл за незваным гостем дверь, и лишь шаги Басманова стихли на лестнице, тут же метнулся к окну, но не отдернул портьеры, а выглянул в щелку. Автомобиль действительно ждал упыря, но не было в нем никакой Светланы. Раду сидел на корточках подле левого фонаря и подкручивал фитиль, а из окна к нему свешивалась маленькая русалка.
— Мерзавец!
Граф замахнулся, чтобы ударить портьеру кулаком, и только тогда заметил, что продолжает сжимать в руке печатный лист. Фридрих хотел бросить его в корзину, но неожиданно перед его взором встало лукавое лицо прадеда Светланы: молоко — это так романтично.
— Ах, мерзавец! — вновь процедил сквозь зубы граф, но потом улыбнулся и шагнул к столу.
Лента поддалась легко, и на столе появился череп, заботливо укутанный в пуховый платок Арины Родионовны. Граф осторожно развернул его, словно тепло козьей шерсти было сродни теплу, которое еще в субботу источали руки Светланы. Граф прошелся ногтем по каждому ромбику незамысловатого, но удивительно ровного рисунка прежде, чем поднести печатный лист к горящим глазам черепа. Казалось, те прожгут бумагу насквозь, а вместе с ней и жилетку графа, его сорочку и грудь, в которой что-то мертвое пыталось трепыхаться в ожидании чуда, которое могли явить ему написанные княжной слова.
Череп исправно исполнял свою миссию, и между печатных строк стали медленно проявляться рукописные — аккуратные, коричневатые… Они проявлялись неравномерно, и граф даже прикрыл глаза, чтобы не играть в словесную мозаику, и открыл их снова лишь тогда, когда молочное письмо полностью превратилось в жженный сахар: «Пост. Самое время вспомнить о боге. Ровно в час ночи. Ваша С.К.» Граф тряхнул головой и коснулся острым ногтем маленькой буквы, которая втиснулась между инициалами княжны — латинская буква, означающая победу — «v». Означающая его победу, потому что последняя буква в инициалах Светланы теперь читалась не как «Кровавая», а как «фон Крок».
Граф медленно поднес печатный лист к лицу и почувствовал запах полыни, но когда коснулся бумаги губами, сообразил, что горьковатый запах источает подсохший во внутреннем кармане пиджака пучок, спасенный им из кучи, приговоренной дворником к сожжению. Фридрих поспешно сложил листок и сунул в карман, чтобы бумага тоже пропахла полынью. Взгляд его на мгновение задержался на чемодане, стоящем в углу, и граф тут же принялся расстегивать пиджак. Когда тот лег на стул, настал черед жилетки и сорочки. Затем граф скинул ботинки и стянул с себя брюки. В чемодане лежал черный английский костюм-тройка, белая в мелкую полоску рубашка, шейный платок и лакированные ботинки — то, что Раду в тайне заказал для него из Лондона для поездки по Европе.
Что ж, в таком костюме только жениться! Оставалась какая-нибудь четверть часа до назначенного Светланой часа, но Фридрих никуда не торопился: пешком ему все равно не пройти весь Невский до Лавры. Он завернул череп в платок, вернул обратно в картонку и поправил на голове шляпу.
На столе в гостиной продолжал лежать открытым том сказок Александра Сергеевича Пушкина, и граф прошептал пророческие слова: И медленно в душе твоей надежда гибнет, гаснет вера… Немой, недвижный перед нею, я совершенный был дурак со всей премудростью моею.
Граф аккуратно прошелся пальцами по всем складкам костюма и понял, что готов к свиданию с женой. В фойе он спустился бегом, медленным шагом свернул за угол, нырнул в первый же подъезд на Большой Морской улице и взмыл в серое ночное небо черным нетопырем, который взял курс на тихое Никольское кладбище.
Глава 49 "Под боком у мертвецов"
Темные крыши домов с многочисленными дымоходами проносились мимо, словно в аллюрной скачке, пока на смену им не пришла темно-серая чешуйчатая вода Невы. Нетопырь повел вверх крылом, совершил разворот, мягко пошел на снижение и, едва коснувшись травы под стенами Александро-Невской Лавры, поднялся с земли темной высокой фигурой, которая, тряхнув рукавами, будто крыльями, ловко вскочила на светлую каменную ограду и бесшумно спрыгнула вниз.