Она вспыхнула, и граф резко отступил, чтобы подарить жене теперь уже не желаемую ею свободу. Светлана скуксилась и закусила губу, а затем достала из-за колонны темную бутылку.
— Чухонская… Бабайка утащил из тайника княгини.
Она протараторила все это с безумным блеском в глазах, и графу на миг показалось, что щеки жены залил живой румянец. Перед ним дрожала маленькая испуганная девочка, такая же, как княжна Людмила в темноте брачного ложа князя Руслана. Фридрих тут же вернулся под портик и поймал Светлану за талию, прижимая к себе совсем как-то уж по-отечески, будто пытался успокоить ребенка, проснувшегося от кошмара.
— Если даже оно отравлено, то мы умрем вместе, как Ромео и Джульетта, — прошептал он на ухо жене. — Но я все же верю в добрые русские сказки, где ядом напоены лишь яблоки.
— Бабайка не будет нас травить, — Светлана не оторвалась от плеча мужа, потому голос ее прозвучал глухо.
Граф выудил из рук жены бутылку и вытащил пробку зубами.
— Долгие лета! — улыбнулся вампир и сделал первый глоток. — Теперь ваш черед, Светлана.
Светлана судорожно попыталась проглотить ту малость крови, которую отхлебнула из горлышка темной бутылки. Граф осторожно коснулся ладонью напряженной шеи жены и провел по ней рукой, помогая проглотить.
— Какая гадость! — выдохнула Светлана, еле сдерживаясь, чтобы не сплюнуть в сторону.
— Да, не надо было мне тогда соглашаться с вашей матушкой на такой неравный обмен… Ваша кровь, Светлана, была намного вкуснее. Вы голодны?
Ее губы были по-прежнему нервно сжаты, пальцами она вцепилась в передник и плюхнулась на каменную ступеньку склепа.
— Не настолько, чтобы пить это.
— Ну, так дело не пойдет. Вы предлагаете мне одному выпить всю бутылку? Мы же не хотим провести тут весь день, а у нас осталось чуть больше часа…
С этими словами Фридрих скользнул рукой под красную юбку и сжал дрожащую коленку.
— И вообще в склепостроении я предпочитаю готический стиль, а не неоклассицизм.
— У меня осталось открытым окно, — выдохнула Светлана едва слышно. — Хотя уже почти среда…
— А может все же в «Асторию», а потом вместе на вокзал?
— Вы за старое, Фридрих?
Светлана отстранилась от мужа и в упор посмотрела на него сузившимися кошачьими глазами.
— Светлана, я безумно желаю вас, но уже слишком стар для того, чтобы красть любовь под боком у мертвецов. Я даю вам на раздумья этот день. Я приду завтра проститься с князем и… Вы дадите мне свой окончательный ответ.
Рука графа исчезла, и Светлана нервно одернула юбку. На кладбище стало совсем тихо, даже комары больше не пищали. Граф поднялся и протянул жене руку.
— Идемте, я провожу вас домой. Хотя… У нас в запасе целый час, и я хочу пойти на Поцелуев мост, чтобы поцеловать вас. Даже если это станет нашим прощальным поцелуем. Но вдруг, если вы не слышите голоса разума, вы услышите зов своей бессмертной души?
Светлана вложила руку в ладонь Фридриха и сжала ее тонкими пальцами. Над ними тут же взвился комариный рой, и граф с улыбкой толкнул ногой бутылку: чухонская кровь тут же залила сероватые ступени чужого склепа.
Глава 50 "Долгие проводы, лишние слезы..."
Граф фон Крок проснулся со сладким вкусом поцелуя на губах. Нет, не того неистового, которым одарила его Светлана на Поцелуевом мосту, по своей вампирской неопытности распоров ему губу молодыми острыми клыками. Ужаснувшись содеянному, она хотела отпрянуть от него, но он притянул ее обратно и улыбнулся. Тогда она осторожно коснулась языком темной капли в уголке его рта — и графу на миг показалось, что он вновь слышит затихающие удары ее сердца, чувствует вкус собственной крови, которая должна была оросить его темные губы, чтобы он мог даровать поцелуй бессмертия посиневшей девушке, безвольно лежащей у него на руках.
Пустой гостиничный номер наполнился серостью петербургского позднего вечера, и граф понимал, что нужно вставать, ведь минуты, оставшиеся до отхода поезда, таяли мучительно быстро. Получаса на прощание не хватит ни ему, ни Светлане. Предчувствие никогда не обманывало его: он не сомневался, что встреча в Фонтанном доме станет прощанием на долгие сорок лет.
Он понял это еще и по тому короткому легкому, словно у ребенка, поцелую, которым одарила его Светлана на пороге родительского дома, когда он, наплевав на уже почти белый утренний воздух, все никак не мог отпустить заветной руки. Хотелось унести с собой воспоминание о девичьей робости, сохранить его до новой встречи, потому что через сорок лет это будет совсем другая Светлана. Но когда дверь парадной все же хлопнула, граф взмахнул крылами летучей мыши, неистово прорезав ими безжалостное утреннее небо блистательного Санкт-Петербурга, равнодушного к трагедиям прошлого, настоящего и будущего. На костях построенный, на костях и процветает.