— Чрезвычайно приятно услужить вам, княжна!
Раду поклонился и пошел обратно в избу, а княжна уткнулась в холку волка и дала затаившимся слезам волю. Бурый изловчился и лизнул соленую щеку. Только Светлана, почувствовав вдруг необъяснимую ненависть к любимому волку, оттолкнула Бурого и вскочила.
— Напрасно, совершенно напрасно… — начала она громким шепотом, но так ничего больше и не сказала.
И даже не подумала. Только еще пару раз всхлипнула и, присев на корточки, отыскала на кусту черники пару спелых ягод. Сорвав, протянула на ладони Бурому, который их жадно слизал. И снова ничего не сказала, лишь губу закусила — уж слишком сильно та дрожала.
Раду вернулся бегом и выразил готовность идти, куда прикажут. Княжна молча стащила с ноги туфлю, вытряхнула опилки, обтерла ногу и была готова в дорогу. Бурый побежал вперед. Раду замыкал процессию. Через пару минут пути княжна обернулась к оборотню:
— Я так и не поинтересовалась вашим самочувствием…
— Мне велено вам служить, — оскалился Раду, точно преобразился в волка. — О самочувствии речи не велось.
— Как знаете! — бросила княжна тоже довольно грубо. — Дорога недолгая, только местами ухабистая и петлявая. Но другой нет…
— Пустая тревога, княжна. Я — лесной зверь…
Он сделал шаг вперед, но княжна не отступила.
— Вы — человек, Раду, — произнесла она полушепотом. — Вы чувствуете боль и у вас бьется сердце. Вы — человек. Вот он, — Светлана махнула в сторону поджидавшего их на изгибе тропинки Бурого. — Он уже зверь. Но тоже живой…
— Не в зверином обличье дело, княжна. И вам доподлинно это известно. А в зверином нутре. Думаете, это я вас только что пожалел? Да шиш вам! — сказал он грубо. — Я себя пожалел и своего господина, коль на то пошло. Граф не простил бы себе вашего убийства. И заодно мне, что не остановил его вовремя. Так что я — зверь. Зверь, трясущийся за собственную шкуру. Не заблуждайтесь, княжна, по поводу таких, как мы… Чревата неприятными непоправимыми последствиями такая неосмотрительность.
Светлана смотрела в бледное лицо оборотня: подведенные темным, точно сурьмой, мутные глаза сделались желтыми. Она не испугалась, но ужаснулась своим мыслям: как замысловато переплетается и в нем, и в графе, небесная красота со звериным уродством, аж оторопь берет, на такое лицо глядючи, а глаз не оторвать — точно магнитом к себе тянут, злыдни…
— Не заблуждение это, а… — княжна вновь запнулась.
Хотелось сказать, что чувствует она так, что помнить Бурого еще человеком, да подумала, что пустое это все. Не поймет трансильванец, на каком языке ни скажи ему о любви.
— Да что я толкую-то с вами! Только время трачу.
Она и на себя рукой махнула. Не время воспоминаниям предаваться Не время! И сказала твердо:
— Нам спешить надо. Вон уже глядите — солнце в иголках горит.
Оборотень запрокинул голову и зажмурился, так ярок был в вышине огонь восходящего дневного светила. Поднялся ветер, и Раду пришлось обхватить клетку двумя руками, чтобы удержать под плащом.
— Бабушка злится, — выдохнула княжна. — Знать бы еще, на что на сей раз… Хотя что гадать, вскорости узнаем…
И она прибавила шагу, хоть и чувствовала, что уже натерла задником туфли босую ногу.
Глава 17 "Что сгубило Олечку Марципанову"
Примерную курсистку Олечку Марципанову сгубило вовсе не пристрастие к лицам мужского пола, а подъемные машины, знакомство с которыми началось у нее с Витебского вокзала. Ей велено было сопроводить туда одну почтенную пару, отбывавшую домой после лечения у доктора. Испробовать новшество любопытно было всем — а при наличии багажа они имели полное право открыть решетку багажной подъемной машины.
Влюбившись в механическую кабину с первого взгляда, Олечка Марципанова стала находить неотложные дела то в «Пассаже», то в доме компании «Зингер». Однако даже будучи неприметной девушкой, она быстро примелькалась служащим, но после честного признания в любопытстве, ее с улыбкой стали пускать «покататься». За простое спасибо. Она жалела, что доктор по-прежнему глотает во втором этаже противную желтую взвесь сухого конского помета, хотя доход с частной практики позволял ему перебрать этажом выше в доме с чудо-машиной, которая облегчила бы жизнь заодно и многим его пациентам. По лестнице легко бегали лишь юные ученики жены доктора, которым та давала уроки фортепиано. Они еще на подступах к квартире начинали считать ступеньки, как пальцы — первый, третий, пятый, если вдруг перескакивали ступеньку.