— Не люблю тебя, — и добавляла нежно: — Бабушка…
У, у, у… Выл громко ветер или волк подвывал ему в унисон. Боялся Бурый Туули как огня… Нет, огня боялся он куда меньше. Пока в человечьем обличье ходил, лишь косилась на него старуха, а сейчас хватит его дубинкой и сожрет, не побрезгует, что старый.
— Дальше не ходи, — обернулась к волку Светлана, и Бурый, точно дворовая собака, радостно завилял хвостом.
Вход в землянку закрывали мохнатые лапы елей — с виду и не скажешь, что холмик обитаем. Ни трубы, ни дымка. Принялся Раду по приказу княжны откидывать в сторону ветки, а те назад летят, да все норовят оборотня по лицу хлестнуть. Стоит Светлана с клеткой — с грузом ее теперь не сдует — и плюется, точно семечки лузгает. Только не помогает то, не смиряется ветер.
— Пусти, говорю! — рассердилась княжна и топнула ногой.
Стих ветер, упали ветки к ногам оборотня, поднял их Раду и в сторону отбросил. Потом, не дожидаясь приказа, потянул за ручку двери и открыл для княжны темный проход. Передала княжна оборотню птичью клетку, поклонилась входу и принялась осторожно спускаться по едва приметным земляным ступенькам.
Не оглянулась на гостью ведьма. Как стояла в стороне подле высокого пня, на котором едва приметно в волчьем черепе тлел фитилек. Княжна оглянулась на Раду, но тот и бровью не повел.
— Здравствуй, бабушка! — поклонилась княжна в пояс.
И снова финка на нее не смотрит. Листает замусоленную книгу и бормочет что-то — не разберешь. Махнула рукой над черепом и пропал огонь. Темно стало, хоть глаз коли. И вдруг снова заметалось крохотное пламя. И тут же погасло. Загорелось, погасло и так нескончаемое число раз.
— Здравствуй, бабушка! — уже без поклона повторила княжна.
Да и куда кланяться — перед ней коза, рогами в живот тычет, ласки требует — точно малое дитя, радуется. А финка злится. Лицом черна, как и наряд. Рубаха когда-то отличалась от верхнего сарафана, а сейчас все одного грязного цвета стало. Старуха так ссохлась, что подмышками сарафан парусами теперь болтался. Но глаза живые, блестят, как начищенные медные круги оберегов на толстых лямках финского одеяния. Бросила ведьма в огонь щепотку сухих трав, вспыхнули они, и заволокло землянку таким едким дымом, что не только Светлана, но и Раду закашлялся.
— Знаю, зачем явилась. Все знаю, — бесшумно босыми ногами выступила из дыма ведьма и протянула к лицу Светланы костлявую руку. — Уходи!
И чуть острыми ногтями глаза не выколола. Да выколола бы, не отступи Светлана к Раду.
— И его забирай!
Тут не ясно было, на кого указывал дрожащий старухин перст.
— Не люблю я его. Слышишь, не люблю… — скрипела старуха надрывно.
— Зато я люблю, — ответила Светлана, не задумываясь, спрашивают ли ее о Сашеньке или о трансильванском волке.
— А я любить тебе не велела, аль забыла, что бабка наказывала?
И снова надвинулась на Светлану, а той и отступать больше некуда, если только… Сама не поняла, как за спиной Раду оказалась. Поднял тот клетку и в протянутые ведьминские руки сунул. Туули аж на землю осела под тяжестью подарочка.
— Вишь какой! — прохрипела она с пола. — Не люблю таких…
— И не надо его любить, — выступила вперед Светлана, оттесняя Раду к ступенькам. — Помоги Сашеньке, а мы тебе даже спасибо не скажем.
— Как же помогу я твоему голубку? — проговорила Туули, вылезая из-за клетки.
Роста она была раньше высокого, и сейчас даже скрюченная до носа внучки легко доставала.
— Не знаю, как, — тихо отвечала княжна. — Ты ведьма, тебе все ведомо.
Расхохоталась Туули, да так сильно, что с потолка всем на головы земля посыпалась, и тонкие корешки закачались в разные стороны.
— Ведьма, ведьма, ведьма… — разносился по землянке старушечий хрип. — Ведьма, говоришь?
Подступила Туули к внучке, но руки не подняла. Только глаза белесые выпучила и острым подбородком затрясла.
— Пока молодой и красивой была, колдуньей называли. А теперь, как стара стала, в ведьму превратилась…