— Скудость угощения восполняется прекрасной компанией вашей дочери…
— Не часто ли ты дочь мою поминаешь, любезный? — голос князя понизился до басов, и все девушки сбились в уголок. Одна лишь Прасковья осталась стоять, где была — у двери в парилку.
— Исправлюсь, князь… Вели отжать для меня крапивы, и не помяну больше имени Светланы в суе…
— Отожмите ему крапивы, лады мои простоволосые…
Из-под лавки тотчас вынырнула маленькая Аксинья с корзинкой полной крапивы, той самой, что нарвал Раду, и резво принялась жать ее над деревянной кружкой своими маленькими ручками, точно белье выжимала. И силы столько в ее руках оказалось, что потек крапивный сок, точно молоко из козьего вымени. Граф фон Крок молча принял подношение и, выпив залпом, поблагодарил только князя.
— А теперь отошли либо их, либо меня, — вдруг сказал трансильванец, расправив плечи так, что головой тронул пучки полыни, но даже не поморщился.
— Что так? Не люба ни одна? Другим любы, а ты особенный?
— Как мне они любы могут быть? — спросил граф таким тоном, будто князь усомнился в прописных истинах. — Они же уже мертвы.
— Да и ты, братец мой, не шибко-то жив, как я погляжу…
— А вот я гляжу и в толк не возьму, кем будете вы, князь?
Долго они глядели друг другу в глаза, прежде чем князь бросил сухо:
— Сам бы знать того не отказался. Так, выходит, отказываешься от лад моих? Не пожалеешь ли потом?
— Жалеть, князь, нужно лишь о том, что не сделал при жизни. После смерти жалеть не о чем… Позволь мне без баньки твоей уйти. Моя кровь успокоилась, не разгоняй ее напрасно…
— Да шут с тобой, граф! Хоть под солнце иди, мне едино… Эй, Аксиньюшка, беги, милая, ручки у тебя крепкие, попридержи пока за горло петуха…
Поклонилась девочка князю в пояс и стрелой выскочила на улицу.
— Не смотри, что мала. Она еще в крепостных ходила. Барина своего за поругание сестрицы вот этими голыми руками придушила, а уж потом только утопилась, ну и эта за ней следом… — Мирослав зыркнул на ту русалку, которую ранее гуслями отходил. — Так что…
— Да что вы стращаете все меня, князь? Я смутить ваш покой даже не пытался, а вы мой — за милую душу…
— Ступай уже, умник-разумник! Петух не мужик, вырвется…
Трансильванец едва заметно кивнул и быстро вышел, поэтому не услышал, как сестра Аксиньи выплюнула ему в спину:
— Индюк!
— Стой! — это Мирослав приказал Прасковье, когда та шагнула к двери. — Видишь же, тяготится горемычный нашим обществом. Урок мне будет — всякую шваль иностранную в дом не пускать. Не зря не понравился он Машеньке, неспроста… У нее наметан глаз на шушеру всякую… Умеет от благородной публики отличать.
— Последить за ним, княже?
Русалка Прасковья свысока взглянула на князя Кровавого, и Мирослав покачал головой.
— Для слежки у нас друг твой любезный имеется… И рожи мне тут не корчи, пигалица! Тебе лет-то по пальцам пересчитать, вот и веришь, что у Федьки в зазнобах долго задержишься… Ступай в свой омут и носа не кажи… Не зли меня — пожалеешь…
Прасковья не изменилась в лице, но в пояс все же поклонилась и шагнула за порог аккурат под крик петуха.
— Не гони нас, Мирославушка, — прижалась к нему певунья и, поймав руку, к губам поднесла.
Только князь сразу высвободился и легонько подтолкнул ластящуюся к нему русалку к двери:
— Ступай, ступай, Дуняша… Не для себя звал. Не до ласк мне нынче… Сердце болит…
— А я успокою сердечко твое, — упала она перед ним на колени и принялась неистово целовать руки.
Мирослав снова высвободился, выдрал из русалочьих волос гребень и швырнул в приоткрытую дверь, в которую в тот самый момент заглянула Аксинья — гребень прямо у нее над головой просвистел. Сообразив неладное, девочка пригнулась к полу, и Дуняша перепрыгнула через нее, точно через пень корявый в лесу. Выскользнули следом и остальные русалки.
Оставшись наконец один, Мирослав тяжело опустился на скамью и потер грудь в районе сердца. Затем протянул руку и взял со стола полную кружку кваса, заботливо оставленную кем-то из русалок.