— К матери сходить, что ли? — спросил он сам себя, испив кваса, поднялся на ноги и снова сел. — Да что ж такое… Ноги не идут…
Он откинул голову и закрыл глаза, потом взял и во весь рост растянулся на лавке, даже руку под голову заложил.
— Да какая ж она мне мать… Ведьма! Ведьма, — повторил смачно, растягивая каждый звук, а потом выплюнул: — Финка!
Не первый раз говорил такое. Давно дело было, давно… Сейчас с лавки не вскочить, а тогда легко еще было…
Вскочил, словно уходить собрался. Да разве уйдешь от Туули, пока та сама не отпустит.
— Так и ты не русский будешь, сынок. Про отца забыл? Да что им от рабыни рождён? И как от расправы вас с матерью спасла, укрыв в своей землянке, тоже позабыл?
Помнил, никогда не забывал, да только всё добро, что финкой сделано было, всё в миг единый перечеркнулось, когда отказалась она принять корзинку со спящей живой девочкой. Сел Мирослав обратно на лавку, нож из-за пояса достал и в стол воткнул меж собой и ведьмой.
— Совсем ссохлась, карга старая, — сказал уже и не злобно вовсе. — Мож помирать собралась? Так скажи. Чем могу, пособлю…
— Не торопи меня, родимый. Там меня, как и тебя, не ждут. Но что о здоровье справился, сердце греет.
— Ну вот и славно! Хоронить тебя и мне не с руки. Куда хаживать стану? Одни мы с тобой. Что мне, что тебе приткнуться некуда…
— Уж дом городской тесен стал… — начала Туули ворчливо, но по-доброму.
— Не береди душу, — в голосе Мирослава доброты больше не слышалось.
— Говорила тебе, не женись на Машке своей, не женись… Одна жена свыше дана, вторая ножом в сердце войдет. Так не послушался…
— Что так постыло было, что этак. Какой палец не укуси, все одно — больно… Не гони… Одно младенца спасла, не дала мне варяжский меч узнать, а другого на клык насаживаешь? Нехорошо…
Финка тоже серьёзной стала, на нож глядит — хорошо засел, самой костлявыми руками не вытащить, не прогнать сынка приблудного.
— Ты с матерью был.
— Да, в матери ты уже не годишься, но бабка ты хоть куда…
— Ничего для него делать не стану…
Мирослав вскочил, оперся на стол и навис над ветряной ведьмой.
— Для меня делай! Федьке Светлана не нужна… Он у нас без роду-племени. Мне нужна!
— Третьей женой обзавестись решил? — усмехнулась зло Туули.
— Тьфу ты, ведьма! — сплюнул Мирослав и сел обратно на скамью. — Как дочь выращу. Не получилось из Машеньки жены, так может матерью хорошей станет…
Отвернулся от финки, на дверь смотрит, но не уходит. Сердце прихватило, ноги затряслись.
— Не слышишь, не слышишь… — зашипела змеей ведьма. — День дуют ветры, другой, третий дуют, а не слышит дуб мой… Убери нож свой, сынок. Я и так без без любви живу все время…
— То-то любовь тебе нужна… — прищурился Мирослав.
— От кого нужна, тот не дает, а кто дает, пущай себе оставит. Муж хороший пытает нрав жены, муж плохой исправляет…
Мирослав вскочил и выдернул нож.
— Сам выращу, без тебя… — и шагнул к земляным ступеням.
— Неси корзину. Что ж на холоде дитя держишь, злыдень…
Князь обернулся:
— А у тебя, пусть и натоплено, так мороз все едино до костей пронимает.
— От холода мазь у меня сварена, — ведьма поднялась и, тяжело ступая, поплелась к яме, чернеющей в углу землянки. — Из коры дуба, медом пропитанной, девять дней варила… Мажь себя, коль болеть что начнет.
Мирослав точно очнулся. Вскочил с банной лавки — никого нет, ничего нет, а ведь тот узелок достаточно было к груди приложить и отпускало. Надо идти к матери. Возвращаться таким в город нельзя. Развалина, а не предводитель у нечисти нынче…
Князь выглянул за дверь: там ветер не на шутку деревья гнет.
— Бушует старая. А я, дурак, пустил туда Светлану. Надо идти.
Он толкнул дверь. Та снова дала ему по лбу. Поднатужился и все же вышел во двор. Никого. Времени сколько, не понять… Раскинуть руки, оборотиться вороном, полететь… А никак — сразу в сердце болеть начинает. Придется ковылять по-стариковски.