— Погоди, Светланушка, не беги… Я не со злом к тебе, а с добреньким! — запыхалась уже русалка. Не от бега, а от борьбы с оберегами. — Не тревожь бабку. Неможется нынче князюшке нашему, еле довела его горемычного до землянки. И прогнал меня прочь — не хочу, говорит, чтобы видела ты, как плачу… Не ходи, Светланушка, не смущай князя нашего.
Замерла княжна, выпрямилась, но не обернулась.
— Ответствуй, что в землянке видела?
— Ничего, — раздалось за спиной. Совсем близко и все же далеко. — Не дошла до землянки с ним. Дедушка Леший довел его за меня. Перед ним не совестно немощным быть. Не ходи, Светланушка, не смущай отца своего…
— Не могу не идти. Не один он там, — отчеканила Светлана и зажмурилась. — Друг мой в беде, и знаю, осерчает князь так, как на моей памяти не серчал еще…
— Так подавно не ходи! — выкрикнула Дуняша. — Схоронись у нас в омуте, а минует беда, на поклон пойдешь… Князь наш добрый…
Обернулась княжна, плечи распрямила еще сильнее, спину чуть ли не коромыслом выгнула.
— Не должно отступаться от сделанного. Идешь со мной?
— Мне не велено.
— Тогда стой здесь!
— А ты воротишься? — спросила русалка без лукавства, с надеждой в голосе.
— А это как получится.
— Осерчал князь и на Прасковью нынче, — прошептала русалка. — Не велел носу на двор казать.
— Вот как? — задумалась княжна. — Тогда пойду к ней, утешу. А пока стой. Мне к Туули сходить надо позарез.
— А ты не ходи… Ты сверху в глазок загляни.
— А есть глазок там?
— Есть. На холмик заберись. Вытяни папоротник самый большой, а потом обратно дырку им заткни. Туули ничего не заметит. Это нам дедушка Леший подсказал. Он сам глядит туда, прежде чем в гости заявиться. Смотрит, в духе ли старая али обождать до тихой погоды.
— Спасибо тебе, милая Дуняша, — улыбнулась Светлана. — Я мигом обернусь. Мне б увериться только, что жив-здоров дружок мой. Я мигом.
И побежала с прежней прытью, но последние шажки на цыпочках, крадучись, делала. Потом оглянулась, прежде чем на крышу землянки взобраться. Отвела руками огромные лапы папоротников, нашла самый большой и припала глазом к глазку. Ничего не видать ей, темно, задымлено. Так что глаз на ухо сменила. Лежит на земле и слушает, как князь Мирослав Сашеньку отчитывает.
— Сколько раз говорить тебе, что учиться должно не у подражателей, не у Полежаева твоего, а от истоков идти, от самого Пушкина…
Точно ведь Сашеньку — не станет князь с бабкой о поэзии рассуждать.
— Да вы послушайте, князь! — и вот он, голос Сашенькин. Дрожит. За свою честь поэтическую обидно до слез ему. — Забудь со мной на миг про безмятежность,
В моих объятьях не отыщешь сна,
Зато познаешь, что такое нежность.
Ее испить даст ночь тебе сполна…
Сорву тебя, что розу в одночасье,
За каждый шип лобзаньем отплатя,
Познаешь миг невиданного счастья,
Доверься мне, о милое дитя.
Тебе шестнадцать с половиной весен,
Как ты недавно я была млада,
Сребром власы жестоко красит осень —
Спеши любить, ведь наша жизнь кратка.
Твои уста сочатся сладким медом,
Прохладой веют тонкие персты,
Позволь тебя перед твоим уходом
Воспеть как воплощенье красоты.
— Не было печали, купила баба порося!
Это Мирослав вскочил, зашагал по землянке, потому что голос приблизился к тому месту, где княжна ухом к земле припала, сравнявшись цветом ланит с зарей.
— Ты никогда, услышь меня, милейший, в силу некоторых природных причин не станешь русской Сапфо и этими стишками не сыщешь себе пушкинской премии, как твоя Мирра Лохвицкая, а только посмешищем станешь… А кабы чего и хуже с такими стишками не вышло. Зол на тебя Федор Алексеевич, ох как зол… Это я по доброте душевной все тебе спускаю, но и у доброты, друг мой сердечный, терпение не вечно. Езжай-ка ты, милый, по собственной воле в Сибирь…