Это Бабайка думал, пока топтался на пороге княжеской спальни. Схватить кочергу ума много не надо, да и разбить хрусталь всякий дурак сможет, а вот не попасться под горячую руку княгини — тут ума палата нужна. У Бабайки хоть она и была, да ключ давно был потерян… и не в кармане княжеского секретаря. Может и не простить княгиня ему разбитого хрусталя… Гроб не люстра, в лавке не купишь…
— Фу ты, ну ты… — выдохнул Бабайка громко и медленно двинулся к гробу, точно по шаткому льду.
Княгиня смотрела на него широко распахнутыми глазами и видела, наверное, только занесенную над ней кочергу.
— Нема ключа… — пожал домовой плечами и потряс кочергой: — Бить?
Княгиня кивнула и скоро сидела уже на груде хрусталя, а Бабайка жалостливо жался в углу, глядя на дрожащую в руках княгини кочергу. Он-то сбил всего лишь замок, это она сама потом расколотила все к чертовой и прочей матери!
— Чего смотришь? — прищурилась княгиня Мария, и Бабайка вовсе глаза закрыл. — Пост на носу. Пить все равно не буду… — Домовой снова смотрел на хозяйку Фонтанного дома большими, на сей раз от удивления, глазами. — А потом, быть может, вообще пьяных за версту обходить стану… Надоели эти кролики, надоели… Мерзкие они и мысли их мерзкие… Но костыли для Игошеньки мы сделать обязаны…
Она поднялась с груды хрусталя и стряхнула с измятого платья осколки.
— Куда понесла Федьку нелегкая? — обернулась она к углу, где по-прежнему торчал домовой.
Взгляд у княгини был злой, и Бабайка затрясся от него, как от мороза.
— Знать не знаю…
— Врешь! — выплюнула она и протянула к нему тонкие руки. — Вытрясу всю правду из глотки твоей!
Тут между ног не проскользнешь — в юбках запутаешься. А ведь выбьет из него душу рукой, точно пыль палкой из половичка.
— Если что с дочерью моей, глотку перегрызу!
Бабайка согнулся в три погибели и стал похож на мячик и этот мячик сопел:
— Опять я, снова я… При чем тут я?
— Не о тебе речь… Знаешь, о ком… Говори все, как есть! — присела Мария подле скорчившегося домового.
Тот немного вытянул голову из плеч, совсем как черепаха из панциря, и прошевелил почти что беззвучно губами:
— Ничего не знаю, вот вам…
Он хотел только произнести слово «крест», не показывая, но даже мысль о святотатстве заставила княгиню отпрыгнуть к двери, а потом и выскочить в нее, заслышав дверной колокольчик.
— Ах, это ты… — выплюнула она в лицо мокрой стенографистке.
— Да, это я… — ответила зачем-то Олечка Марципанова и прошла мимо, но вернулась быстро, чтобы выяснить у дворника, уже посланного княгиней наверх с метлой и совком, незавидную судьбу своего окошка.
— Федор Алексеевич изволили выбить-с, — ответил дворник и обратил к растерянной девице свою широкую спину.
— По какому поводу? — спросила она уже пустоту.
— Страдать изволили по вам, — ответил у нее из-за спины Бабайка.
Но Олечка даже не успела обернуться — вернее, обернулась, но к двери, а не к домовому за разъяснением своей мутной любовной ситуации. На пороге стояла другая ситуация в виде княжны и трансильванского графа. Вернее, стоял только он, а Светлана спящей лежала у него на руках, которые не скрывали засученные рукава мокрой сорочки.
— Мать честная! — ахнула Олечка Марципанова.
А мать семейства уже стояла такая же остолбеневшая в дверях столовой, смежной с прихожей комнаты, подперев сгорбленной спиной косяк.
— Не требуйте объяснений от меня, — отчеканил гость из Трансильвании вместо приветствия, которое заменил едва заметным поклоном. — Я не знаю, что могу, а что не могу вам говорить.
— Опустите мою дочь… — только и смогла проговорить княгиня.
— С превеликим удовольствием. Только скажите, куда…
— В гостиную, на кушетку, напротив двери в кабинет моего мужа, — отчеканила княгиня Мария отрывисто, продолжая держать руку у абсолютно спокойного сердца.