— Ты-то, одноглазый, что тут делаешь?
Никодим рассказал о попытке присвоить двенадцать мешков украденного хлеба.
— И только?
— Дай мне свою статью, век помнить буду. На хрена он тебе сдался? В армию не взяли, живи и радуйся. — «Самострел» постучал себя двумя пальцами по лбу.
— Только из-за хлеба СМЕРШ разбираться не станет. Это дело милиции. Что-то ты темнишь, — пробурчал с недовольным видом «третий». — Признавайся, тебя к нам в качестве «утки» подсадили? Мы тут изливаем душу, а это потом станет известно оперативникам.
— Да уж, ты разоткровенничался! — усмехнулся Кривой. — А сам не знаешь, за что попал в нашу компанию. Помолчал бы.
— Положим, я двинул между глаз одному капитану зажатой в кулаке двухсотграммовой гирькой, а он отдал богу душу. Хотя сам был виновен, лез напролом. Потому и говорил, что понапрасну попал сюда.
— А ты, — обратился Кривой к «самострельщику». — По лбу зря стучишь. Хлеб похитили по моему плану. Думал, если удастся вывезти, а потом продать, получу кучу денег. Рассчитывал, поймают, посадят в колонию, укроюсь от друзей.
— Хорошие «друзья», если от них надо прятаться в тюрьме.
— Перестрелял бы их, и концы в воду, — дал запоздалый совет «третий».
Никодим лежал и последними словами ругал себя за откровения. «Видишь ли, возомнил себя умнее. По лбу стучит. А его мысль «перестрелять» неплохая. Дай бог выбраться! Все! Больше ни слова о себе».
Наутро на допрос вызвали сначала «старожила», потом «третьего», последним — Кривого. Старший лейтенант, который привез его из Батурино, справился о здоровье, спросил, как сошелся с сокамерниками, о чем интересном говорили.
— С незнакомыми людьми о чем можно толковать? Так, болтовня одна.
— Кто за что тут находится, говорили?
— Поделились мнением, как каждый видит свое задержание.
— Никодим, у меня возник один вопрос, помоги уточнить. С твоих слов в протоколе записано, что Хорька, твоего друга, убили. Как это случилось?
— Чего это вдруг всплыл вопрос, не имеющий ко мне отношения? Был друг, убили ножом в спину.
— Где, когда и за что?
— Не помню точно.
— Организация наша серьезная. Всякие отговорки не допускаются. Они лишь усугубляют положение подследственного.
— Давно это было, всего не упомнишь.
— Веришь в привидения?
— Никогда не сталкивался с ними. Наверное, есть, если о них говорят люди.
— Хорошо. Подписывай протокол, иди вспоминай. Подойди к окну, посмотри, нет ли там знакомых лиц.
Кривой подошел, глянул. Лицо его вдруг посерело, с испугу выронил ручку, взятую для подписания протокола.
— Узнал?
Никодим промолчал.
— Очную ставку проведем?
— Не надо.
Каден смотрел на батуринские протоколы допросов, написанные Юлькиной рукой, и нежная волна чувств колыхнула сердце. Вспомнился чистый девичий голос. Он сидел задумавшись, когда ввели Хорька.
— В предыдущей беседе со мною ты утверждал, что не знаешь Кривого?
— Впервые от вас услышал о нем.
— Врешь ведь!
— Истина — то, что есть на самом деле. Она остается такой всегда, верят в нее или нет.
— Подойди к окну, посмотри во двор на свою «истину».
Старший лейтенант стоял возле стола, когда Хорек неожиданно крутнулся от окна, стремительно распахнул дверь, проскочил мимо часового, налетел сзади на Кривого, сбил с ног, начал душить.
— Гад! Предатель!
Однако Кривой, физически более сильный, вскоре оправился от испуга, оторвал руку напавшего от горла, рванул ее вниз. Уже Хорек оказался в положении полузадушенного, когда Кацо разбросал их в разные стороны. Вскоре могучего телосложения грузин приволок упирающихся драчунов к Кадену.
— Продолжим беседу, друзья несдержанные?
— Я не знаю этого дурака, — сказал Кривой, немного успокоившись.
— Я те дам «не знаю», чмо одноглазое! — вновь ринулся Хорек в атаку. Но блюститель порядка ухватил его за шиворот и вновь усадил на прежнее место.
— Вот что, други мои ненаглядные, сейчас сюда приведут Неизвестного с известной вам подноготной. Обнюхайтесь, повспоминайте о делах минувших, да без кутерьмы всякой. Кацо может рассердиться.
Я помню лунную рапсодию И соловьиную мелодию, — напевал Каден, направляясь в кабинет начальника оперативного отделения.
— Наметился успех? — спросил Сергей, обратив внимание на лучезарное настроение земляка.
— Дают признательные показания.
— «Выбивательные»?
— Вспоминают Таллин, Львов, «лесных братьев», участие в борьбе против немцев в составе УПА, признались, что прибыли сюда для вербовки молодежи по заданию ОУН. Никакого криминала, кроме последних непродуманных шагов Хорька в Горобцах и Кривого в Горшовке. Оказывается, Никодим был там в отпуске с разрешения Хорька, но нарушил приказ вести себя тихо и мирно. О службе в рядах Украинской вспомогательной полиции даже слушать не желают. Нет, и все. Опять затор. Вспоминаю Юлькины слова, а как доказать, пока не знаю, что клички дружной тройки у нас и той, что значится в ответе Сталинградского УНКГБ, — не совпадение. О расстреле девочек пока речь не идет.