Англичане были сломлены морально, но еще держались. И тут с американской стороны этаким чертом вылетел Арнольд, приведший себя в боевое состояние горячительным, и повел американцев в атаку на два редута, прикрывавших английский правый фланг. Англичане и гессенцы отчаянно защищались; закипела жаркая схватка. Арнольд мелькал в пороховом дыму между линиями атакующих и обороняющихся; казалось, пуля его не берет. Наконец редуты были захвачены; одним из последних залпов под Арнольдом убило коня, ему самому пуля попала в левую ногу (опять!), которую он вдобавок сломал, поскольку конь упал именно на нее. Как раз в этот момент к нему пробрался майор Армстронг, посланный Гейтсом, чтобы передать официальный приказ вернуться в ставку; его отнесли туда на носилках. Немцы попытались отбить редут, но снова стемнело, а в темноте коварный проводник завел их прямо в лагерь американцев — в плен.
Бургойн отступил, оставив для отвода глаз зажженные костры; но его армия попала в окружение у Саратоги и 17 октября сдалась Гейтсу целиком. Остатки британских частей покинули Тикондерогу и ушли в Квебек.
Разумеется, Вашингтон тогда не знал всех этих подробностей и не мог бы возразить тем, кто сравнивал его с Гейтсом (и сравнение было не в его пользу), что он сам, как правило, сражался с превосходящими силами противника, в условиях враждебного отношения со стороны местного населения, имея в своем распоряжении плохо обученных солдат и пороха в обрез — не то что Гейтс, который, между нами говоря, одержал победу благодаря инициативности Арнольда. Однако Конгрессу и газетчикам был не важен процесс, их интересовал результат. Бенджамин Раш писал Джону Адамсу, что Гейтс мудро спланировал кампанию и привел свой план в исполнение, действуя храбро и твердо, в отличие от незадачливого Вашингтона, которого обвели вокруг пальца и дважды разбили. И армия у Гейтса настоящая, а не бесформенная толпа, как у Вашингтона. Адамс даже обрадовался, что победу одержал Гейтс: «Будь это Вашингтон, поклонение и обожание превзошли бы всякие границы, подвергая опасности наши свободы». И так уже в одном анонимном памфлете, разошедшемся среди членов Конгресса, утверждалось, что «народ Америки провинился в идолопоклонстве, сделав своим богом одного из мужей».
Пятнадцатого октября Вашингтон объявил своим войскам о победе Гейтса при Саратоге. Приветствовав этот славный подвиг, он выразил надежду, что его солдаты покажут себя такими же бесстрашными, как их северные собратья. Между прочим, Гейтс не известил Вашингтона о своей победе напрямую, а, чтобы подчеркнуть свою автономность, направил Джеймса Уилкинсона (уже полковника) с донесением в Конгресс. По дороге тот сделал остановку в Ридинге, где повстречался с адъютантом лорда Стерлинга и не удержался, чтобы не передать ему злые замечания Гейтса по поводу действий Вашингтона у Брандевин-Крик. Еще он показал записку Томаса Конвея генералу Гейтсу: «Верно, небесам угодно спасти нашу страну, иначе слабый полководец и дурные советники уже погубили бы ее». Лорд Стерлинг пересказал всё это Вашингтону, чтобы предупредить о двуличии Гейтса. Конечно, главнокомандующий был потрясен сговором с целью опорочить его имя.
Конвей был ирландцем, получившим воспитание во Франции, 20 лет прослужившим во французской армии и дослужившимся до чина полковника. В мае 1777 года он явился в Америку с рекомендацией от Сайласа Дина, и Конгресс направил его к Вашингтону. Как и прочие французы, Конвей требовал для себя чин бригадного генерала, но Вашингтон отказался повысить его в обход американских офицеров, уже зарекомендовавших себя в деле. Он быстро понял, что Конвей — не Лафайет: это расчетливый карьерист, а не поборник высоких идеалов. Конвей же понял, что ему надо не заискивать перед Вашингтоном, а чернить его в глазах Конгресса.
После поражения при Брандевин-Крик он насмешливо писал: «…ни один человек не выглядит большим джентльменом, чем генерал Вашингтон, пируя за столом, но что до его талантов как командующего армией, они ничтожны». Члены Конгресса, недовольные Вашингтоном, неожиданно нашли себе нового героя; они утверждали, что Конвей «обладает познаниями и опытом генерала Ли, будучи лишен его причуд и пороков», а Бенджамин Раш даже заявил, что это «кумир всей армии». Между тем Вашингтон доверил «кумиру» командование бригадой при Джермантауне — и пришел в ужас, когда тот бросил своих людей на произвол судьбы. «Заслуги генерала Конвея как офицера и его влияние в армии существуют больше в его воображении, нежели в действительности», — писал он Ричарду Генри Ли 17 октября. Ни в коем случае не повышать его в чине! Или Конвей, или он сам: «Я был рабом своей должности, но мне будет невозможно долее находиться на службе, если на моем пути станут нагромождать непреодолимые препятствия». Самому же Конвею он сообщил, что узнал о его интригах. Тот уклончиво ответил, что «желал бы, чтобы Вам показали мое собственноручное письмо к генералу Гейтсу. Я уверен, что тогда бы Вам стал известен мой образ мыслей».