Мало-помалу она пришла к мысли, что на них неприятно действует этот мрачный дом. А вне дома на них давило другое, менее ощутимое бремя — Вашингтон.
И сдерживала Фейс не душная, невыносимая жара и не боязнь ядовитых сплетен. Ее угнетало то, что она находится под подозрением, как политическая преступница. Противно было иносказательно говорить по телефону, понижать голос в ресторанах, оглядываться, проверяя, кто идет сзади.
Сам Вашингтон был точно кривое зеркало: Фейс казалось, что она видит сон, где все расплывается и теряет четкость очертаний. На душе у нее было мрачно и тяжело.
У нее было такое ощущение, точно она попала в невидимые тенета. И хотя они еще не совсем опутали ее, освободиться она тоже не в силах. Она понимала лишь, что ее смятение и чувство безнадежности с каждой минутой возрастают. Долго она так не выдержит.
Жара все не спадала, и на четвертый день Чэндлер, словно почувствовав, как в ней нарастает отчаяние, сказал:
— Послушай, Фейс, довольно тебе жить затворницей. Давай сегодня вечером поедем кататься на лодке.
Она равнодушно согласилась. Но как только они очутились вдвоем, вдали от знойных улиц, настроение ее изменилось. Они высадились на песчаном пляже, окаймляющем остров Рузвельта, и совместными усилиями вытащили лодку на берег. Наслаждаясь тем, что спешить некуда, они медленно ели ужин, привезенный в корзинке, и пили пиво.
— Чудесно, — прошептала она. — По правде говоря, мне сейчас впервые за много недель еда кажется вкусной. Сыр, бутерброды с копченой колбасой, жареная картошка — какая прелесть!
Они полулежали на песке, прислонившись спиной к источенной дождями колоде, и любовались закатом. Сквозь знойное марево солнце казалось особенно ослепительным, а река превратилась в текучий багрянец.
— У меня сейчас такое чувство, точно я Бекки Тэчер, и мы с Томом Сойером удрали из дому, — сказала Фейс. Тяжесть, давившую на нее всего час назад, словно рукой сняло.
Чэндлер повернулся и поцеловал ее, — песчинки, прилипшие к его ладоням, оцарапали Фейс, когда он ее обнял, но ей это было даже приятно.
— Фейс, нужно ли говорить, как я тебя люблю?
Она медленно покачала головой.
Они еще с полчаса просидели так, прислонившись к колоде. Оба молчали.
Когда стали сгущаться сумерки, они отчалили, и Чэндлер направил лодку в сторону Уотергейта, к подножию памятника Линкольну. Люди уже стекались к каменному амфитеатру перед плавучей эстрадой, где выступал национальный симфонический оркестр. Над ступенями амфитеатра, в перспективе, виднелись три вашингтонских достопримечательности, уже залитые ярким электрическим светом: строгая колоннада памятника Линкольну; подальше — ослепительно желтый прямоугольник Монумента, воздвигнутого Вашингтону; и вдали, на вершине холма, символический купол Капитолия. Фейс смотрела на них сейчас, не думая о политических бурях, бушующих вокруг, — смотрела, как смотрит турист, и они казались ей величественными и прекрасными.
Дейн осторожно подвел лодку к каменному волнорезу, и она слегка покачивалась на воде, в стороне от сильного течения. Другие лодки и моторные катера приставали рядом, — на катерах горели красные и зеленые огни, отражавшиеся в темной воде. Отсюда не видно было музыкантов на плавучей эстраде, и только огни ее бросали розоватый отсвет на лица слушателей. Один из этих розоватых лучей упал на Дейна, и Фейс залюбовалась силой, прямотою и нежностью его лица.
Оркестр играл «Сказки Венского леса», лирический и задорный «Второй концерт» Прокофьева и «Пасторальную симфонию» Бетховена. При последних звуках «Пасторальной симфонии» Дейн взял весло и, отведя лодку подальше от берега, пустил по течению. Музыка звучала все тише, пока ее не заглушили первые порывы ночного ветра.
Оба молчали. Вот показались очертания пристани в зареве огней. Земля. «Вашингтонская земля», — подумала Фейс.
— Дейн, — шепотом взмолилась она, ибо с возвращением на землю к ней вернулся судорожный страх, — Дейн… увези меня из Вашингтона… сейчас… сегодня же!
Он покачал головой…
4
«Какая же я идиотка, — думала Фейс. — Как могла я надеяться!» В таких делах самое правильное ждать худшего и радоваться, если это худшее не свершилось. Дейн предупреждал ее, чтобы она не рассчитывала на благоприятный исход дела, но она была неисправима и все-таки надеялась.
Стоя вместе с Дейном перед внушительным правительственным зданием, она посмотрела вверх и громко прочла выгравированные на камне слова: