Мысли ее кружились, как пружинки в сложной заводной игрушке. За этот час она многое рассказала Чэндлеру о себе, о своей работе, о том, что она не нашла никакой поддержки в Департаменте и что Мелвин Томпсон отказал ей в помощи, вспомнила кое-что из своей студенческой жизни, упомянула о сочувствии испанским республиканцам. Чэндлер слушал, не перебивая, и казалось, пытался сложить отдельные части ее рассказа в одно целое, словно картинку-головоломку. В этом рассказе был существенный пробел — Фейс ни словом не обмолвилась о своем муже. Но если Чэндлер и заметил это, то не подал виду.
Он задумчиво глядел на нее сквозь дым сигареты, и лицо его заметно погрустнело. Быстрая улыбка уже не скользила по его губам, а ясные серые глаза потемнели и стали хмурыми, как ноябрьское небо. Непринужденная простота, так успокаивающе действовавшая на Фейс, вдруг исчезла, уступив место странной напряженности. Он слегка отвернулся, словно вглядываясь во что-то за окном, — там на крышах лежали резкие угловатые тени, а знойное марево искажало очертания предметов, как волнистое стекло.
— Я стараюсь представить себе, — мягко произнес он, уже без прежних ноток в голосе, — что бы я сделал на вашем месте. Я часто думаю, как бы я поступил, если б меня бросили прямо на линию огня… Так легко давать советы и так чертовски трудно действовать самому!
И вдруг Фейс осенила мысль, четкая, как огненные буквы, выступившие на стене Балтазарова дворца: Чэндлер боится за себя. У него прогрессивные убеждения, но он боится, что у него не хватит мужества отстаивать их. Все внешние условия его жизни, казалось бы, должны были приглушить эти убеждения — и деловые связи, и круг друзей и знакомых, а главное, способ, которым он добывал средства для жизни. День за днем он жил под гнетом этой раздвоенности и мучился, не зная, сумеет ли остаться верным себе в минуту испытания. Фейс только сейчас увидела у него под глазами легкую синеву, а на лице — маленькие скорбные морщинки, которых она не заметила раньше. То были еле уловимые признаки частых бессонниц и тяжелых раздумий. Странное дело, она почувствовала, что роли их мгновенно переменились: теперь уже она прониклась жалостью к Чэндлеру и искренне огорчилась, что не в состоянии ему помочь. Ведь заговорив о возможности создать процесс, в котором оспаривалась бы законность существования комиссии, он тем самым намекнул, — правда, только намекнул, — что готов вступить в открытую борьбу. А она сразу же разочаровала его своим ответом. Ей стало стыдно. Это было первое испытание — и она его не выдержала. Что ж удивительного, если он сейчас распрощается с ней и больше не станет интересоваться ее делами. Он не нашел в ней никакой поддержки, и теперь она не вправе рассчитывать на его помощь. И, разумеется, винить его нельзя; виною всему только она, Фейс, и ее малодушие, — то самое малодушие, за которое она осуждала Чэндлера еще до встречи с ним. Как она была несчастна сейчас, — с той ночи, когда умер ее отец, она никогда еще не чувствовала себя так глубоко несчастной.
— Откуда вы знаете Аба Стоуна? — неожиданно спросила она. — Он говорил мне, что вы вели какие-то дела профсоюза.
Она вдруг подумала, что Аб Стоун наподобие контрапункта в музыке является как бы высшим соединительным звеном между ней и Чэндлером. И тут же ей пришло в голову другое сравнение: на логарифмической линейке жизни Стоун обозначал собою максимальную величину, которой хотел бы стать Чэндлер. А что такое Фейс Вэнс? «Просто цифра, — горько сказала она себе, — от силы — двузначное число!»
— Да, — с подавленным вздохом ответил Чэндлер. — Я вел несколько дел по просьбе Аба. — Он помолчал, потом торопливо добавил: — Разумеется, только частным образом! Фирма никогда не фигурировала в этих делах.
— Я так и думала, — слегка улыбнулась Фейс.
Она хотела спросить, как относятся старшие компаньоны к его частной практике, но удержалась. Наверное, они смотрят на это сквозь пальцы, как на чудачество, как на маленькую странность, которую можно простить талантливому молодому адвокату, приносящему фирме немалый доход.
— Аба Стоуна я знаю много лет, — прервал ее мысли голос Чэндлера. — Мы познакомились в Питсбурге: я ездил туда по делам фирмы, которые касались и профсоюзных договоров. Между Абом и мной была стена, но нам быстро удалось сломать ее. Мы сразу почувствовали друг к другу взаимное уважение. И с тех пор Аб для меня вроде духовника. Мы довольно часто видимся и о многом говорим и спорим. И почти всегда, — невесело усмехнулся Чэндлер, — он кладет меня на обе лопатки.