Через полчаса ручка повернулась, кто-то приоткрыл дверь, и Фейс вся напряглась, привстав с места. Вышли три человека с красными, разозленными лицами; их сопровождал солдат из охраны. Дверь опять захлопнулась; трое пошли к выходу, что-то невнятно бормоча. На лице часового было написано насмешливое презрение.
— Кто это? — нерешительно спросила Фейс у девушки за пишущей машинкой.
— Профсоюзные лидеры, — ответила та скучающим, томным голосом. — Вчера одного привлекли за лжесвидетельство, другого — за неуважение к конгрессу. Третьего, может, отпустят.
— А за что же все-таки их привлекли?
— Один говорил слишком много, другой совсем не пожелал говорить, а третий — не знаю. Может, он свидетельствовал против тех двух.
Снова прерывисто застучала машинка. Фейс все сидела и ждала.
— Как жарко становится, — заметила она через некоторое время.
— Разве? — отозвалась девица. — Здесь кондиционированный воздух.
— Вот как, — сказала Фейс.
Вскоре медная ручка снова повернулась, и из зала вышел Джим Грейсон с пачкой бумаг в руках. Фейс узнала его тотчас же и задрожала от ненависти. Но Грейсон, очевидно, даже не заметил ее.
— Займитесь этим, — кратко приказал он, бросив бумаги на столик перед машинисткой.
Затем он повернулся в сторону Фейс, и на его безмятежной физиономии появилось удивление.
— Как, это вы? — сказал он, словно ожидая увидеть кого-то другого, и неторопливой походкой подошел к ней. — Вот приятный сюрприз!
— Да, странно, не правда ли? — ответила Фейс, опять, глядя на его пальцы. Сейчас они казались еще более пухлыми и белыми, чем когда держали бокал с мятной настойкой.
— Комиссия объявляет перерыв на завтрак, — сказал Грейсон. — Не угодно ли присоединиться ко мне?
— Я… — Фейс старалась взвесить все возможности. — Я, к сожалению, должна… — Нет, она не сможет сидеть с этим человеком за одним столом, даже если это облегчило бы ее участь. — Мне очень жаль, — сказала она, — но в такую жару я обычно не завтракаю. У меня пропадает аппетит.
От Грейсона явно попахивало виски.
— Во всяком случае, вам незачем ждать здесь, — сказал он и добавил гораздо более резким тоном: — Но смотрите, вы должны вернуться ровно к двум.
Он вошел в зал, захлопнув за собой массивную дверь.
Фейс, ошеломленная, встала и разгладила рукой юбку.
К двум часам! Как видно, они не слишком точны и считают, что время тех, кого они вызывают, всецело принадлежит им. Быть может, лучше позвонить Дейну Чэндлеру сейчас, а не после заседания, как он ей велел? Нет, это бесполезно. Что она может ему сообщить? Только то, что ее заставляют ждать? Он, должно быть, и сам это знает. Она и без того доставила ему немало хлопот; надо подождать, пока все кончится.
Все же, от одного сознания, что можно позвонить Чэндлеру, на душе у нее стало спокойнее и даже раздражение отчасти улеглось, когда она, выйдя из приемной, пошла по длинному, похожему на усыпальницу, коридору.
Перерыв пролетел быстро. В маленькой закусочной Фейс съела порцию рыбы с жареной картошкой, и хотя в такой душный и знойный день жирная пища могла вызвать только отвращение, Фейс даже не замечала, что она ест. Позавтракав, она пошла бродить по Капитолию, как бы продолжая осмотр достопримечательностей. Палата представителей еще не собиралась, но в сенате шло заседание, начавшееся, как обычно, в полдень. Пробравшись на галерею, Фейс немного послушала. Сенаторы обсуждали вопрос о военных ассигнованиях, и каждый выступавший доказывал их необходимость. Это подействовало на Фейс угнетающе, и вскоре она решила, что с нее довольно.
Она вернулась в здание палаты представителей и была озадачена мертвой пустотой, царившей в мраморных коридорах. Кроме часового у входа, вокруг не было ни одной живой души, и стояла могильная тишина. Фейс шла на цыпочках, стараясь не производить шума. Здешняя атмосфера напоминала ей что-то, уже однажды пережитое. Немного погодя она догадалась в чем дело: несмотря на обилие мрамора, здесь пахло как в обычных присутственных местах; очевидно потому, что сюда никогда не заглядывало солнце. Тут держался тот же застоявшийся запах старых окурков, мокнущих в медных плевательницах, и дезодораторов, какие ставят в уборных общественного пользования. Когда они с Тэчером регистрировали брак в старой мэрии в Таппаханоке, там стоял такой же запах, показавшийся ей тогда оскорбительным…