— Да? — спросила она недружелюбным тоном.
— Я Фейс Вэнс. — Пожалуй, Фейс сказала это слишком громко, точно перед ней была глухая.
Секретарша сразу стала похожа на айсберг.
— Одну минуту. — И она исчезла в дверях (как всякий конгрессмен, Винсент занимал две комнаты).
«Какой здесь затхлый воздух, — подумала Фейс, — пахнет мебельным лаком. Но удивительно чисто. Должно быть, секретарша из породы неутомимых домашних хозяек; если такая не замужем, то она отводит душу в конторе. По-видимому, Моди Винсент принадлежит к тем людям, которые любят, чтобы их делами ведала пожилая женщина».
Бесцветная секретарша вернулась.
— Входите, — сказала она, но в голосе ее не было и тени приветливости.
Фейс вошла, прикрыла за собой дверь и спокойно остановилась, ожидая, пока конгрессмен, погруженный в чтение, отложит том «Британской энциклопедии». Так как на улице было пасмурно, в комнате царил полумрак, и конгрессмену пришлось повернуться к окну. Он медленно посасывал большую трубку с изогнутым мундштуком, чересчур громоздкую для его узкого лица, и, казалось, не замечал, что в комнате кто-то есть.
Сердце у Фейс болезненно стучало, и она раза два судорожно глотнула слюну, чтобы избавиться от кома в горле. Потом стукнула каблуком, но безрезультатно. Быть может, он это делает нарочно, чтобы лишить ее самообладания, или он действительно так углубился в чтение, что и не подозревает об ее присутствии? Кабинет был завален газетами и книгами; не умещаясь на забитых до отказа полках, газеты кипами громоздились на полу. На столе лежали вороха писем. И как этот человек за всем успевает следить — просто уму непостижимо!
Наконец она кашлянула.
— Мистер конгрессмен…
Он вздрогнул и повернулся к ней вместе с креслом.
— А? Как вы здесь очутились?
— Меня впустила ваша секретарша, — запинаясь, ответила Фейс.
— Ах, да, — сказал он, точно припоминая что-то. — Так вы, значит, и есть мисс…?
— Миссис Вэнс. Мистер Брукс звонил вам насчет меня.
— Да, конечно, — сказал конгрессмен, оживляясь, — теперь все ясно. Вас недавно вызывали в комиссию. Ну как же, помню, конечно. Вы — испанка. Присядьте, пожалуйста. — И он указал на старый кожаный диван, носивший на себе следы многолетней службы. Возле дивана стояла большая блестящая медная плевательница.
Усаживаясь, Фейс вежливо возразила:
— Нет, я не испанка. Я американка.
Конгрессмен захлопнул том энциклопедии и швырнул на свободное от бумаг место.
— Ну, не будем спорить, молодая леди. В этом нет необходимости. Так о чем же вы пришли со мной побеседовать?
Опустившись на диван, Фейс почувствовала, что ей трудно дышать, трудно собраться с мыслями. Диван был такой низкий, что стол конгрессмена казался огромным, а сам Моди, с его узким лицом, глазками-бусинками и коротко подстриженной шевелюрой, вдруг вырос до гигантских размеров. Фейс не могла оторвать от него глаз.
— Видите ли… я хотела объяснить… — Она смешалась, не зная, как и что объяснить.
Он медленно вынул изо рта изогнутую трубку и улыбнулся.
— Можете мне довериться, как на исповеди. Так будет лучше всего.
— На исповеди? — удивилась она. — Но мне не в чем исповедоваться! Я хотела объяснить, что комиссия несправедлива ко мне, что меня допрашивали пристрастно. Мне казалось, что из всех членов комиссии именно вы…
Он прервал ее.
— Но, молодая леди, я думаю, вы поняли, что я всегда стараюсь поступать с людьми по справедливости, всегда стараюсь быть объективным. Однако факты гораздо весомее любых протестов. Я, право, не понимаю, на что вы можете рассчитывать. — Он говорил с необычайной убежденностью, точно не раз все обдумал и пришел к непреложным выводам.
И тут только Фейс вдруг поняла, что, в отличие от некоторых других конгрессменов, которые, отлично сознают свою роль;: этот человек действительно считает, что делает правое дело. Оказавшись в плену у некоей идеи, у какого-то призрака, он поставил перед собою определенную цель и теперь шел к ней, убежденный в своей непогрешимости. Больше того, он верил, что это крестовый поход, и мнил себя рыцарем, знаменосцем. Он был не обычным конгрессменом, а мудрецом, ищущим чистую правду в лживом мире, убежденным идеалистом от инквизиции.
Но разве ему это втолкуешь?
— Да как вы не понимаете, мистер конгрессмен, что мне испортили репутацию, лишив возможности сказать хоть слово в свою защиту? Какие-то люди оболгали меня, а я не имею права даже на очную ставку с ними! Разве вы не видите, что права, гарантированные мне конституцией, права американской гражданки…