Фейс судорожно глотнула слюну.
— Нет… но он намеревался принять американское подданство. Он уже выправил кое-какие бумаги, но внезапно умер.
Следователь снова как-то неопределенно улыбнулся.
— Вы приехали в нашу страну в возрасте пяти лет вместе с родителями из Испании?
— Да, — сказала она и поспешно добавила: — Надеюсь, то, что я родилась в Америке, не вызывает у вас сомнений?
— Вы уже говорили об этом, когда отвечали на один из предыдущих вопросов, — сказал следователь равнодушно, точно он был не человек, а робот. — Получали ли вы когда-нибудь деньги за вашу деятельность в пользу бывшего испанского правительства?
Фейс почувствовала, как напряглись жилы у нее на шее: не столько от страха, сколько от злости. «Чего они добиваются, — подумала она, — хотят наклеить на меня ярлык иностранного агента?» Фейс знала, что существует специальный закон, предусматривающий всякого рода наказания для иностранных граждан, которые не зарегистрированы в Министерстве юстиции, — только не могла вспомнить, давно ли этот закон введен в силу, она просто слышала о нем у себя в Департаменте. Боже правый! Нет, не может быть…
— Так что же вы молчите? — донесся до нее голос следователя. — Вы поняли мой вопрос?
— Конечно, поняла, — вспыхнула она. — Вы думаете, я круглая дура? Что ж, извольте, я вам отвечу: моя деятельность в пользу бывшего испанского правительства была абсолютно добровольной, и я не намерена ни сожалеть о ней, ни оправдываться.
— Больше у меня вопросов нет, — сказал агент таким тоном, точно и не слышал ответа Фейс. — Вы ничего не хотите добавить?
У нее было какое-то странное ощущение, точно он вызубрил все это наизусть и произносил машинально, как разносчик, который ходит от двери к двери, а ее ответов даже не слышал. Стенографистка потрудилась на славу, все было записано, так что не имело значения, слышал агент ее ответы или не слышал. И Фейс вдруг захотелось наброситься на него с кулаками, заставить его услышать, понять, что перед ним живое существо. Но она знала, что это бесполезно.
— Да, — сказала она, — я хочу кое-что добавить! — Она помолчала, проверяя какое впечатление произвели ее слова. Но лицо его оставалось бесстрастным. Зато на стенографистку они оказали свое действие: она спокойно закрыла блокнот и стала собирать свои вещи. Говорить что-либо теперь было вдвойне бессмысленно. И все-таки Фейс заговорила.
— Во-первых, я не понимаю, — начала она, — зачем меня сюда вызвали. Мне непонятна цель этого расследования: чего, собственно, от меня хотят? Я ничего плохого не сделала, так что вы понапрасну тратите время, а также деньги налогоплательщиков. Многие вопросы, которые вы задали, мне не понравились! Я считаю их неправомерными и пристрастными! Я считаю…
— Ну ладно, хватит… — прервал ее агент. — Если к этому сводится вся ваша болтовня, я просто занесу в протокол, что вы заявили протест. Так у нас принято. А то только зря будем тратить время и бумагу. — Он кивнул стенографистке, и она что-то приписала. — Разговор окончен. Явитесь завтра в десять утра подписать протокол.
— Премного благодарна, — бросила Фейс, задыхаясь от злости. — Только завтра я к вам не приду! И ничего подписывать не стану, пока рядом со мной не будет адвоката и я не буду иметь возможности сама задавать вопросы.
— А я бы вам советовал прийти, — зловеще сказал он, но на лице его промелькнула тень беспокойства. — Наверху не очень любят, когда протокол не подписан.
— Ничего подписывать я не стану, — заявила Фейс. — Я свободна?
Она боялась за себя: еще минута, и она бросит ему в голову мраморный чернильный прибор, стоящий перед ним на столе, и тогда неприятностей не оберешься. Надо поскорее уходить, а то она не выдержит: в ней закипала такая ярость, что, казалось, она сейчас взорвется вместе с этим зданием и всем, что в нем есть. Единственное, что ее удерживало от взрыва, — дурацкая мысль: «Ведь я же сеньорита, испанка!» Мысль эта была настолько нелепа, что Фейс чуть не рассмеялась вслух и сразу взяла себя в руки.
Когда за ней, наконец, явился дежурный, агент поспешил отпустить ее и, повернувшись к стенографистке, заметил:
— Ох, детка, ну и задала она мне жару!
Лишь когда Фейс снова очутилась на душной, пышущей зноем улице и почувствовала себя на свободе, она начала успокаиваться. После того, что было в комиссии, все это казалось фарсом, верхом абсурда. Она прислонилась к фонарю и расхохоталась. Какие же они напыщенные ослы, идиоты! Какие… какие… Но ничего другого она придумать не могла. И вдруг она вздрогнула, по телу ее пробежал озноб. Да нет же! Это не сон, это действительность! Она недооценивает их, недооценивает сегодняшнего расследования. Вся эта возня нужна им только для вида. Какие немыслимые дни она переживала, каких немыслимых встречала людей, в какие немыслимые попадала переплеты. И все-таки это было явью. Мучительной явью. Теперь главное — заставить себя понять, что там, у них, собирают материал и складывают в секретную папку с надписью «Фейс Вэнс».