- Видите ли, люди забывают тех, кто надолго уезжает, - сказал он, улыбаясь Кэтрин своими восхитительными глазами; он опирался локтями на колени и сидел чуть подавшись вперед, вполоборота к ней.
Кэтрин казалось, что, однажды увидев мистера Таунзенда, его уже нельзя забыть; однако мысль эту она оставила при себе; так держат при себе для пущей сохранности какую-нибудь драгоценность.
Сидели они вместе довольно долго. Он очень старался занять ее: расспрашивал о гостях, находившихся поблизости, пытался угадать, кто они, и делал ужасно смешные ошибки. Он раскритиковал всех в пух и прах - весело и небрежно. Кэтрин в жизни не слышала, чтобы человек - особенно молодой человек - умел так говорить. Мистер Таунзенд говорил как герой из романа, или, вернее, как говорят актеры в театре, когда они стоят у самой рампы, и, хотя зрители смотрят прямо на них, сохраняют поразительное присутствие духа. И в то же время мистер Таунзенд вовсе не актерствовал, он держался на редкость естественно, душевно. Кэтрин было очень интересно, но в самый разгар беседы Мэриан Олмонд вдруг протиснулась сквозь толпу и, увидев, что молодые люди все еще вместе, издала насмешливое восклицание, отчего окружающие разом обернулись к ним, и Кэтрин зарделась. Мэриан прервала их разговор и велела мистеру Таунзенду (с которым она обращалась так фамильярно, словно уже числила его своим родственником) отправляться к миссис Олмонд, потому что та уже полчаса повторяет, что хочет представить его мистеру Олмонду.
- Мы еще увидимся! - сказал он Кэтрин на прощанье, и Кэтрин сочла это замечание в высшей степени остроумным.
Кузина взяла ее под руку и увлекла за собой.
- Я, кажется, могу не спрашивать, какого ты мнения о Морисе! воскликнула Мэриан Олмонд.
- Так его зовут Морис?
- Я спрашиваю, что ты думаешь о нем, а не о его имени.
- Ничего особенного, - впервые в жизни солгала Кэтрин.
- Пожалуй, я ему скажу об этом! - обрадовалась Мэриан. - Ему пойдет на пользу. Он слишком важничает.
- Важничает? - уставилась на нее Кэтрин.
- Так считает Артур, а Артур его знает.
- Нет, нет, не говори ему, - умоляюще прошептала Кэтрин.
- Не говорить ему, что он важничает? Да я ему это десять раз говорила!
Услышав о подобном бесстрашии, Кэтрин изумленно поглядела на свою крошку кузину. Наверное, решила она, Мэриан потому столь смела, что выходит замуж. Кэтрин тут же подумала, что и от нее, наверное, тоже будут ожидать таких подвигов, когда она станет невестой.
Полчаса спустя она увидела тетю Пенимен, которая сидела у окна и рассматривала гостей, склонив голову набок и приставив к глазам золотую лорнетку. Перед ней, спиной к Кэтрин и слегка нагнувшись к миссис Пенимен, стоял какой-то джентльмен. Кэтрин сразу узнала этого джентльмена, хотя прежде не видела его со спины: покидая ее по требованию Мэриан, он отступил по всем правилам вежливости, пятясь. Теперь Морис Таунзенд (имя уже казалось ей знакомым, как будто эти полчаса кто-то непрестанно повторял его) делился с ее теткой своими впечатлениями о вечере, как прежде делился ими с Кэтрин; он говорил что-то остроумное, и миссис Пенимен одобрительно улыбалась. Увидев их, Кэтрин тотчас отвернулась: ей не хотелось, чтобы он оглянулся и заметил ее. Но эта сценка доставила ей удовольствие. Видя, как он разговаривает с миссис Пенимен (с которой и сама она, живя с ней под одной крышей, говорила ежедневно), Кэтрин чувствовала, что это как бы приближает к ней молодого человека, а глядеть на него со стороны было даже приятнее, чем если бы он осыпал любезностями ее самое; к тому же миссис Пенимен явно благоволила к нему и не шокировалась его замечаниями; девушка воспринимала это почти как личную победу, ибо тетушка Лавиния предъявляла очень высокие требования к людям, и не мудрено: требовательность она, можно сказать, унаследовала от покойного мужа, бывшего - по уверениям миссис Пенимен - поистине гениальным собеседником. Один из "маленьких" Олмондов (так Кэтрин называла своих кузенов) пригласил нашу героиню на кадриль, и с четверть часа она была занята - во всяком случае, ноги ее были заняты. На этот раз голова у нее от танца не кружилась; напротив, была ясна. Завершив тур, Кэтрин очутилась в толпе гостей, лицом к лицу со своим отцом.
Доктору Слоуперу несвойственно было улыбаться во весь рот - он улыбался слегка; и сейчас легкая улыбка искрилась в его ясных глазах и играла на его чисто выбритом лице, когда он оглядывал пунцовое платье дочери.
- Возможно ли, что эта величественная особа - моя собственная дочь? произнес он.
Если бы доктору сказали, что за всю свою жизнь он ни разу не обратился к дочери иначе как в иронической форме, он бы очень удивился; тем не менее в ином тоне он с ней не разговаривал. Кэтрин радовало любое обращение отца, однако радость свою ей приходилось ткать самой, и при этом всегда оставались еще какие-то воздушные нити иронии, слишком тонкие для ее рук; будучи не в состоянии оценить и использовать их, Кэтрин грустила о своей ограниченности, жалела, что приходится выкидывать такие ценности на ветер, и надеялась только, что ветер отнесет их в подходящее место и они все же приложатся к мудрости человечества.
- Вовсе я не величественная, - кротко сказала она, раскаиваясь, что надела это платье.
- У тебя вид великолепной, роскошной, богатой женщины, - возразил ей отец. - Женщины, которая имеет восемьдесят тысяч в год.
- Но раз я не богатая женщина... - начала Кэтрин не очень логично. Она пока имела лишь очень приблизительное представление об ожидающем ее капитале.
- Раз ты не богатая, значит, не надо так богато наряжаться. Тебе весело сегодня?
Кэтрин ответила не сразу; она отвела глаза и пробормотала:
- Я устала.
Я уже говорил, что вечер у миссис Олмонд стал для Кэтрин началом чего-то значительного. Сейчас она второй раз в жизни уклонилась от прямого ответа на вопрос, а ведь когда наступает время уклончивых ответов - это действительно значительное событие. Кэтрин не так уж быстро уставала.
Тем не менее в карете по дороге домой она сидела тихонько, как мышка, и можно было подумать, что вечер и впрямь утомил ее. Со своей сестрой доктор Слоупер говорил примерно таким же тоном, каким беседовал с дочерью.
- Кто этот молодой человек, который любезничал с тобой, Лавиния?
- Ах, братец! - смущенно запротестовала миссис Пенимен.
- Он, кажется, был чрезвычайно нежен с тобой. Я полчаса наблюдал, как вы беседуете; вид у него был самый увлеченный.
- Это не мной он увлечен, - сказала миссис Пенимен, - а Кэтрин. Он говорил о ней.
- Ах, тетя! - тихо воскликнула Кэтрин, не пропустившая ни одного слова.
- Он очень красив, - продолжала ее тетка, - очень умен. Он так... так метко выражается.
- Стало быть, он влюблен в эту царственную особу? - насмешливо поинтересовался доктор.
- Ах, отец! - еще тише воскликнула девушка, благодарившая небо за то, что в карете темно.
- Чего не знаю, того не знаю. Но он восхищался ее платьем.
"Только платьем?" - могла бы подумать Кэтрин. Но даже скрытая темнотой, она этого не подумала. Теткино сообщение не разочаровало, а осчастливило ее.
- Вот видишь, - сказал отец, - он думает, что у тебя восемьдесят тысяч годового дохода.
- Уверена, что он вовсе об этом не думает, - возразила миссис Пенимен. - Он слишком благороден.
- Мало у кого хватает благородства не думать о таких вещах!
- У него хватает! - вырвалось у Кэтрин.
- Я полагал, ты спишь, - заметил доктор, а про себя добавил: "Час настал. Лавиния сочиняет для племянницы роман. И не стыдно ей так насмехаться над Кэтрин!"
- Как же зовут этого джентльмена? - спросил он.
- Я не расслышала, как его зовут, и не хотела переспрашивать. Он сам попросил, чтобы его представили мне, - с достоинством сказала миссис Пенимен, - но ты знаешь, как неразборчиво говорит Джефферсон.
Мистера Олмонда звали Джефферсоном.
- Кэтрин, милочка, как зовут этого джентльмена?
В карете воцарилось молчание - только колеса громыхали по мостовой.
- Не знаю, тетя, - тихонько ответила Кэтрин. И, несмотря на всю свою насмешливую проницательность, отец поверил ей.