— Да я видел только агентов в сером да черном, да еще кучу хмурых англичан, оцепивших все кабинеты. Премьер-министр Уоттс притащил с собой в поездку целую армию своей охраны.
— Ты не знаешь, в кого стреляли?
— Нет, и не думай об этом сейчас, Догги. Главное — убраться отсюда.
Она прижала ладонь к губам. Вокруг творилось столько кошмаров, но только бы не это. Хоть бы с Уэсли все было хорошо. Она закусила губу. Это чувство не застало ее врасплох, но оказалось в десять раз сильнее, чем она ожидала.
— Живее, Догги!
«Да, давай, Догги, шевелись! — кричал ее внутренний голос. — Делай же что-нибудь!»
Она оглядела кабинет и заметила деловой костюм, висевший на плечиках у двери. Для Т. он явно будет великоват, но если он его наденет, то не будет так выделяться в суматохе на этажах.
— Вот, — сказала она, протягивая вешалку. — Бери его с собой!
Т. торопил ее, пока она лихорадочно перерывала ящики стола Кейна. Прошла целая вечность, прежде чем она наткнулась на то, что искала: пару тех самых пропусков со встроенными микрофонами. Они лежали в самом конце нижнего ящика, под пачками черно-белых снимков каких-то совершенно незнакомых ей людей.
Они осторожно приоткрыли дверь и огляделись. В вестибюле было полно народу, и все взволнованно смотрели в сторону Овального кабинета и приемной вице-президента.
Она потащила Т. в противоположном направлении, к своему кабинету. Вовсе не потому, что ей там что-то было нужно — наоборот, когда обнаружится ее побег, это место проверят в первую очередь. Просто в том крыле располагалось больше всего мелких кабинетов, и оно находилось дальше всего от эпицентра событий.
Догги мельком заглянула в свой кабинет. Письменный стол выглядел нетронутым, разве что папка с документами съехала набок, и бумаги лежали в беспорядке. Значит, по крайней мере, ЭТИ дела никто не трогал. Словно это имело хоть какое-то значение. Впрочем, не было ли это лучшим доказательством полной бесполезности ее работы здесь?
— Сюда, Т., — шепнула она, открывая дверь в кабинет напротив. Здесь обычно восседали две самые невыносимые фифы их отдела, целыми днями щеголявшие на шпильках и благоухавшие якобы дорогим парфюмом. Она притворила за собой дверь, с раздражением отметив, что удушливый аромат духов еще не выветрился.
— Те, кто тут сидит, занимаются исключительно анализом рынка, так что по воскресеньям их не бывает, — тихо проговорила она. — Запри дверь, Т., а я попробую дозвониться до Уэсли. — Она набрала его внутренний номер и прижала трубку к уху. «Без паники, — уговаривала она себя, когда длинные гудки остались без ответа. — Мало ли почему он не берет трубку. Перезвоню через минуту».
— Гляди-ка! — воскликнул Т., вытаскивая из шкафа за дверью плиссированное канареечно-желтое платье. Именно такой наряд одна из этих девиц могла припасить для вечерних приемов с дипломатами. Догги прекрасно знала их породу: эта дамочка наверняка решила, что если на горизонте появится перспективный холостой дипломат подходящего возраста, «товар» должен быть подан в лучшем виде.
— Я в это ни за что не влезу, Т.
— Ну, тогда и меня не заставишь нарядиться в этот цирковой шатер, — парировал он, примерив на себя пиджак «Армани» от Кейна. — Уж лучше старые добрые «Ливайсы», в них хоть чувствуешь себя человеком. — Он посмотрел на нее и покачал головой: — Ты на себя в зеркало глянь. — И он аккуратно подтолкнул ее к ростовому зеркалу на внутренней стороне дверцы шкафа.
Догги уставилась на свое отражение с содроганием и отвращением. Дешевые шмотки из лавки возле Бронксского зоопарка выглядели хуже грязных мешков из-под угля времен великой депрессии. Слой неопределенной грязи намертво склеил складки ткани, стерев всякую границу между штанами и не менее засаленной блузкой. Ее угольно-черные волосы висели не просто сосульками, а какими-то заскорузлыми палками. Цвет лица напоминал то, что обычно скапливается под ободком унитаза.
— Отвернись, пожалуйста, — попросила она Т., стаскивая блузку и выворачивая карманы брюк. Содержимое — два чертежа, которые она забрала у ополченца из молоковоза, и пачку долларов — она выложила на край стола. Затем она сбросила штаны и склонилась над угловой раковиной, которая в обычные дни служила местным кокеткам для того, чтобы освежить лицо термальной водой, когда от усердной работы у них разгорался румянец на щечках.
Работы тут было непочатый край. Даже после третьего намыливания вода стекала черной, так что ей пришлось взять полотенце и с силой оттирать въевшуюся грязь. Когда она закончила, то потрясенно уставилась на свое отражение. Щеки у нее действительно пылали. Теперь она походила на простоватую деревенскую девчонку из старых мелодрам Дугласа Сирка.
В конце концов она натянула платье через голову и пальцами расправила волосы.
— Не находишь, что для воскресного вечера это слегка чересчур? — спросила она, поворачиваясь к Т. Тот вытаращил глаза. Правда, смотрел он не на нее, а на самого себя. Ткани брюк «Армани» хватило бы, чтобы обернуть его тощее тело раза два, и это было видно невооруженным глазом.
Он поднял на нее глаза. — Чересчур? Нет, так гораздо лучше. Но что нам делать со мной?
Она быстро подогнала брюки по его фигуре, собрав лишнюю ткань на пояснице и туго затянув ремень. — С пиджаком придется смириться. Он тебе велик, тут уж ничего не поделаешь.
Т. расправил плечи, и костюм сел немного лучше. Затем он вытащил из карманов старой куртки свой шерифский значок, бумажник, ключи от машины и, наконец, свой неизменный талисман — дротик. Все это перекочевало во внутренние карманы нового пиджака, придав фигуре немного солидности, но все равно недостаточно. После этого он достал револьвер — красивое оружие, которое отлично смотрелось бы на фоне диких прерий, но никак не вязалось с интерьерами Белого дома, — и заткнул его за пояс. Вид от этого лучше точно не стал.
— Тебе придется оставить эту пушку здесь, Т.
Он посмотрел на нее так, словно она только что пристрелила его любимого коня.
— Оставь ее, Т. Если ты вытащишь эту гаубицу здесь, тебя убьют на месте. И без вариантов.
На его лице отразилось страдание, но он все же засунул револьвер под стопку бумаг на столе.
— А теперь нацепим вот это, — сказала она, протягивая ему пропуск. — Без них мы долго среди агентов не продержимся. Здесь все ходят с пропусками на виду, понимаешь? Это пропускной билет.
Он взял карточку, покрутил в руках и прикрепил к лацкану так высоко, что не заметить ее было просто невозможно.
Догги прикрепила свой пропуск пониже, ближе к груди. — Проверка связи, — негромко произнесла она в миниатюрный микрофон устройства. — Для всех, кто меня слышит. Говорит Догги Роджерс. Мой отец невиновен, и именно поэтому я здесь. Обвинения в том, что я пыталась убить вице-президента, — полнейший бред. Единственное, что я убила, — это самолюбие Томаса Сандерленда, и для него это, пожалуй, похуже смерти, каюсь. Но эта тварь заслужила всё до единого слова, ведь именно он стоит за всеми преступлениями. Убийство Мими Янсен, покушение на председателя Верховного суда и министра юстиции — вы слышите меня там, на том конце? Сандерленд — не тот, за кого себя выдает. Теперь вы об этом знаете!
Она коротко улыбнулась. Поступок, возможно, не самый умный, но на душе сразу стало легче.
— Попробую еще раз набрать Уэсли, — сказала она и после десятого гудка положила трубку. Дурные предчувствия овладевали ей всё сильнее. Почему, черт возьми, никто не отвечает в его кабинете?
— Что теперь, Т.?
— Пока я выжидал момент, чтобы вытащить тебя из допросной, кто-то обмолвился, что в 15:20 на террасе перед залом приемов дипломатического корпуса начнется пресс-конференция. Это уже с минуты на минуту. Ты знаешь, где это?
Она удивленно посмотрела на него. Пресс-конференция на открытом воздухе? Она покачала головой. — Это крайне странно. Томас Сандерленд всегда выступал против уличных мероприятий. Во-первых, погода слишком непредсказуема, а во-вторых, обеспечивать безопасность на открытой территории в разы сложнее. Я сама слышала, как он говорил это много раз.
— И что из этого?