Он осторожно шагнул к Уэсли, стараясь не наступить на него. Спина его была сгорблена, воспаленные глаза слезились, рот был приоткрыт, но с момента взрыва он еще не проронил ни слова.
Он склонился ниже и прижал ухо к самым губам Уэсли.
— За всем этим стоит Сандерленд, — хрипло прошептал Уэсли.
Уоттс отпрянул назад и растерянно посмотрел на него, а затем снова склонился, повернувшись другим ухом. Видимо, из-за глухоты он ничего не разобрал с первого раза.
— За всем этим стоит Сандерленд, — повторил Уэсли. Казалось, премьер-министр затаил дыхание, чтобы остатки его поврежденного слуха не заглушил ни один посторонний звук. Затем он повернул голову к Уэсли.
— Я слышу тебя, — произнес он и снова приблизил здоровое ухо к его губам.
— Включите телевизор. Там, за панелью на стене, есть экран. — Уэсли кивнул в сторону торцевой стены. — Пульт на чайном столике.
Уоттс медленно выпрямился, хотя оставался сильно сгорбленным. Как он ни старался, разогнуться во весь рост у него не получалось.
Он нашел пульт и включил экран.
Обычно этот монитор использовался для демонстрации материалов служебного характера или трансляций из Ситуационной комнаты, но по умолчанию он был настроен на канал «Эн-би-си». Так оказалось и на этот раз.
Уэсли повернул голову, чтобы хоть краем глаза видеть изображение на экране.
Картина была ужасающей. Повсюду в панике бегали люди. Дым от пожарища стлался над Эллипсом, позволяя разглядеть происходящее лишь урывками. Возле монумента Вашингтона выстроилось множество солдат. Все они были в бронежилетах и четко знали свою задачу.
За секунду до того, как солдаты на экране пошли на штурм засевших в монументе террористов, Уэсли услышал, как это происходит наяву — там, на улице, в восьмистах метрах отсюда. В сторону смотровых окон на вершине обелиска полетели газовые гранаты, изнутри донеслись частые выстрелы. За исключением бойцов штурмового антитеррористического подразделения, площадь вокруг памятника была полностью зачищена.
Репортер, ведший репортаж в ста метрах от места событий, орал так, словно стреляли прямо в него. Камера сквозь пелену дыма перевела фокус на Белый дом, выдав крупный план, пока внутри этого колосса свободы шло безжалостное истребление людей.
Объектив выхватил разрушения в резиденции президента. Шеренги тел перед бушующим пламенем и борющимися с огнем пожарными становились всё длиннее. Звука у трансляции не было, но Уэсли с секундным опозданием слышал взрывы и крики прямо за окном. Это было невыносимо, и будь у него силы, он бы разрыдался от бессилия. Если бы он только мог это предотвратить! Этот хаос, этот кошмар, эту страшную секунду... Телекамеры, как обычно, фиксировали каждую деталь. Всё это напоминало развлекательное шоу в прайм-тайм, которое окончательно вышло из-под контроля.
— Выключите это немедленно! — крикнул Сандерленд, но осекся, заметив, что пульт в руках у британского премьера.
И тут картинка на экране сменилась. В кадре появился сам глава телеканала «Эн-би-си» Аластер Хопкинс. Хмуря густые брови, он посмотрел прямо в объектив, обращаясь ко всей Америке, и произнес слова, которые Уэсли надеялся услышать все эти долгие недели:
— Мы получили сенсационные новости. Буквально минуту назад по каналам прямой связи с пресс-службой Белого дома к нам поступили доказательства того, что за целым рядом недавних трагических событий и сегодняшней атакой на резиденцию главы государства могут стоять силы, облеченные высочайшим доверием нации.
Изображение снова сменилось. Уэсли скосил глаза под стол. Он видел, как туфли Сандерленда устремились к премьер-министру Уоттсу, бесцеремонно наступая на лежавших на полу раненых. Уэсли заметил, как Сандерленд, охваченный паникой и борющийся за свою жизнь, приготовился к прыжку, но опоздал: на экране пошли новые кадры, а присутствующие в зале заседаний преградили ему путь.
То, что транслировалось сейчас на экране за их спинами, было смертным приговором для Сандерленда. Уэсли знал это наверняка, ведь он сам вел эту запись. Это был разговор Сандерленда с Беном Кейном. Значит, Догги ВСЁ-ТАКИ удалось подключить рекордеры ко внутренней сети Белого дома. Слава богу!
Из-под стола Уэсли видел, как носки туфель Сандерленда развернулись в сторону экрана. Качество видео оставляло желать лучшего, но лицо Сандерленда читалось отчетливо, а звук был выкручен на максимум.
И к Уэсли наконец пришло запоздалое, спасительное облегчение.
Догги успела. Теперь он мог поверить, что этот кошмар действительно подходит к концу. Значит, он все-таки дожил до этого момента.
— Бёртона надежно пристроили? — раздался с экрана голос Сандерленда.
Уэсли видел, как прямо над ним вздрогнули ступни президента. Если не считать звуков из телевизора и тяжелого дыхания Сандерленда, в кабинете воцарилась гробовая тишина. Затем все ноги под столом одновременно развернулись в сторону Сандерленда. Словно выводок пауков, заметивших бьющуюся в паутине муху, или, точнее, самка паука, загнавшая самца в его же собственный липкий капкан. А с экрана телевизора продолжала звучать их беспощадная беседа. Безжалостно, неотвратимо, неопровержимо.
— Это монтаж! — истошно закричал Сандерленд. — Выключите к чертям это дерьмо, это ложь! Черт возьми, это всё вранье!
Но никто его не слушал. Когда в эфире прозвучало признание о том, что они с Кейном сделали с главой администрации Лэнсом Бёртоном, Сандерленд понял, что загнан в угол. В ту же секунду его ноги взлетели вверх, и тяжелые шаги загремели прямо по столу переговоров.
Он спрыгнул со стола прямо к дверям и бросился наружу — туда, где сквозь клубы дыма пожарные отчаянно пытались залить бушующее пламя.
— Держите его! — во всю глотку заорал премьер-министр Уоттс. Пожарные на улице инстинктивно обернулись на крик и увидели толпу у дверей, указывающую на мечущегося в панике Сандерленда. Один из брандспойтов тут же развернули в сторону вице-президента, и мощная струя воды сбила его с ног. Он взвыл как раненый зверь, покатившись по земле, словно перекати-поле во время бури. Однако стоило пожарному отвести воду назад к огню, как Сандерленд с поразительной прытью вскочил на ноги и затравленно огляделся по сторонам, пытаясь скрыться от приближающихся преследователей. Из поля зрения Уэсли он пропал.
— Что он делает? — слабо спросил президент над ним.
— Насколько я вижу, он пытается вырвать пистолет из руки Бена Кейна, — ответил один из врачей.
— Пытается? — переспросил Янсен.
— Да, тело Кейна раздавлено рухнувшей колонной, и рука с оружием тоже зажата обломками.
— Тащите Сандерленда сюда, он не должен уйти, — прошептал Янсен.
Уэсли наконец разжал пальцы и бессильно опустил руки. Сердце больше не колотилось так бешено. Ему стало хорошо, по телу разлился покой.
С улицы донеслись крики, но разобрать слова было невозможно.
— Кажется, его поймали, — произнес врач. — Охрана со стороны Экзекьютив-авеню перехватила его.
— Передайте им, чтобы не упускали его, — выдохнул Янсен.
Уэсли изо всех сил старался следить за происходящим, но звуки из телевизора и реальность уже сливались для него в единый гул.
— Его схватили? — спросил президент.
— Нет, он, кажется, сам идет сюда, — ответил доктор.
Уэсли открыл глаза и посмотрел на балконную дверь. В проеме стоял человек, у которого отняли абсолютно всё. Вода ручьями стекала с Сандерленда, словно с вымокшей собаки, редкие мокрые волосы облепили лысину, а нижняя губа отвисла, обнажая кривые нижние зубы. Он выглядел жалко и ничтожно. Как приговоренный к смерти на пути к эшафоту, жаждущий удара топора палача как единственного избавления от земного кошмара. Вот кем он сейчас был.
Какое-то мгновение вице-президент безумным взглядом смотрел на лежащего Уэсли; в его глазах читалась смесь ярости, растерянности, омерзения и презрения.
Уэсли едва заметно улыбнулся.
В ту секунду ад в душе самого Сандерленда казался страшнее всего, что происходило вокруг.