Т. Перкинс высадил её прямо перед Западным крылом Белого дома и проводил до самых ворот мимо вереницы истошно кричащих репортёров. В коридорах на неё смотрели с тем особым выражением мучительной неловкости, которую тщетно пытаются скрыть. Никто не знал, как себя вести, и Догги ощущала это слишком отчётливо. К ней на минуту подошёл Уэсли Бэрфут и обнял её, но сказать ему было нечего. Ей было до крайности тяжело находиться здесь, и положение лишь усугублялось тем, что всё здание буквально вибрировало от напряжения, исходившего из овального кабинета в последние несколько дней. Она спросила Уэсли, что происходит, но по его уклончивому ответу поняла: всему причиной был судебный процесс.
Она прекрасно понимала положение вещей. Они ведь были почти парой — по крайней мере, так ей казалось, — а теперь этот суд разом перечеркнул всё. Абсолютно всё.
Она села в рабочее кресло и огляделась. Кабинет, который ей выделили, не насчитывал и десяти квадратных метров: без окон, со старой, изрядно потрёпанной предшественником мебелью и книжными шкафами, настолько забитыми справочной литературой, что там невозможно было ничего сдвинуть с места. Письменный стол был весь в царапинах и завален стопками бумаг, лежавших поверх пыльных компьютерных проводов и пожелтевшей от времени клавиатуры. Ни одна из стоявших перед ней задач не имела хоть сколько-нибудь важного значения; в служебной иерархии она занимала предпоследнюю ступень, находясь чуть выше юноши, чья обязанность заключалась в уничтожении бумаг из мусорных корзин, и если бы не этот отвратительный судебный процесс, мало кто вообще знал бы, как её зовут. Единственной вещью в комнате, способной хоть немного поднять ей настроение, была маленькая фигурка Будды, сиротливо примостившаяся в углу на груде циркуляров об инспекциях водохранилищ и пожарной безопасности в общественных зданиях. Её когда-то подарил ей президент в Пекине. В совершенно другой жизни.
Она посидела немного с подступившим к горлу комом. Именно тот взгляд, которым Янсен одарил её тогда, заставил её захотеть быть рядом с ним; именно тот взгляд побудил её вызваться добровольцем в его предвыборный штаб, едва представилась возможность. Не купи Янсен того Будду и не посмотри на неё так, её отец сейчас разгуливал бы на свободе, а Мими Тодд Янсен была бы жива. Увы, скорее всего, так оно и было.
Она взяла фигурку и крепко прижала её к себе. Президент обещал ей вечную дружбу и счастье, но где теперь были эта дружба и это счастье? Вспомнил ли он хоть на секунду о своём обещании сейчас, когда она так отчаянно в этом нуждалась? Нет, ни единого утешительного слова от него не исходило, ни одного взгляда.
Ей захотелось со всей силы швырнуть маленького Будду на пол, но она сдержалась: мимо её открытой двери как раз проходили две секретарши, посмотревшие на неё с плохо скрываемым презрением. Когда она встретилась с ними взглядом, те поспешно отвернулись, будто один её вид мог им навредить.
Следующие полчаса она всерьёз думала о том, чтобы всё бросить. Позвонить Т. Перкинсу, попросить забрать её и увезти обратно в Вирджинию. Ведь именно этого от неё и ждали в этом доме. Чтобы она ушла сама.
Она уже держала руку на телефонной трубке, когда в её кабинет вошёл Томас Сандерленд. Он выглядел ещё более исхудавшим и серым лицом, чем обычно. На суде он выступил одним из самых опасных свидетелей против её отца, а теперь пришёл её черёд.
— Каковы твои планы касательно этой работы, Догги? — спросил он, и на его лице уже читался ответ, который он желал услышать. Он хотел, чтобы она ушла — тихо, мирно и по собственному желанию. Пока она оставалась здесь, обстановка оставалась напряжённой. Любовь к порядку, присущая этому бывшему военному, в данный момент заботила его куда сильнее, чем консультирование президента по вопросам мировой политики.
Она ничего не ответила.
— Президент Янсен не просил меня передавать это, но, полагаю, его бы порадовало, если бы вы больше случайно не сталкивались здесь.
Она водрузила Будду обратно на стопку циркуляров.
— Полагаю, финансово ты вполне сможешь обойтись и без этой зарплаты?
— Благодарю, да.
— Значит, ты со мной согласна?
— В чём именно? В том, что мне нужно написать заявление и исчезнуть, или в том, что мне следует безвылазно сидеть в кабинете, дабы не попадаться на глаза президенту?
— Да как ты вообще можешь здесь оставаться, когда решительно все знают: именно ты устроила это проклятое мероприятие в отеле своего отца? Как тебе это удаётся, Догги?
«Каков наглец», — подумала она. Не пытается ли он сейчас переписать её собственные воспоминания?
— Я устроила? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Насколько мне помнится, я очень не хотела даже заикаться об этом отеле. И не вы ли, мистер Сандерленд, выудили из меня эти сведения и дали делу ход?
Он проигнорировал её вопрос, лишь молча постоял некоторое время, взвешивая ситуацию.
— Ну так что ты скажешь? — произнёс он наконец. Голос его звучал раздражённо, но лицо оставалось совершенно бесстрастным.
Она тихонько кивнула. Что бы ни случилось, этому тощему призраку не удастся вывести её из равновесия.
— Я скажу, что у президента наверняка найдутся дела поважнее, чем думать обо мне.
Глава 7
Спустя четыре дня после того, как судья Марша У. Таннер приговорила Бада Кёртиса к смертной казни, его перевели в тюрьму «Сассекс I» в Уэйверли, штат Вирджиния. Его защитники, как и полагалось, незамедлительно подали апелляцию, и никто не рассчитывал, что апелляционные инстанции и коллегии смогут завершить свою работу быстрее чем за шесть лет. Стало быть, камере смертников придётся подождать всё это время.
Но Бад чувствовал, что общество уже вынесло свой приговор. Во время прений сторон в зале суда не присутствовал никто из его близких, а окружающие больше не спрашивали, что он может сказать в ответ на обвинения. Спрашивали лишь о том, раскаивается ли он, и это в край его истощило. В газетах смаковали преимущественно теневые стороны его жизни, копаясь в том, насколько выгодные — но в то же время сомнительные — сделки он проворачивал в качестве отельера. Ни слова не говорилось о долгих годах изнурительного труда и бедности, когда он проливал кровь за каждый отложенный доллар. Прессе больше не нужна была история успеха. Не теперь.
Многое другое тоже изменилось после приговора. Тюремные надзиратели стали хватать его грубее, чем раньше, они больше не вслушивались в его слова, а свидания с каждым днём сокращались до минимума.
Судя по тому, как разворачивались события во время процесса, всё больше людей желало видеть его осуждённым за подстрекательство к убийству президента страны. Но как присяжные могли утверждать наличие умысла, если единственным, кто мог бы его подтвердить, был сам исполнитель, а тот скончался? Разумеется, никак. Поэтому вместо этого они признали его виновным в заговоре с целью убийства супруги президента — вернее, супруги действующего государственного чиновника, — а следовательно, и в убийстве беременной женщины и её нерождённого ребёнка. Обвинение сочло, что улик предостаточно, всё было предельно просто; и в ожидании окончательного назначения даты казни ему предстояло находиться в камере смертников в одной из тюрем Виргинии с пятым — максимальным — уровнем безопасности: в тюрьме строгого режима «Сассекс I» в Уэйверли, штат Вирджиния. Что он мог с этим поделать?
Если же отвлечься от кандалов и сопутствующих обстоятельств — что, конечно, было непросто, — то, по иронии судьбы, он словно вернулся домой. На протяжении более чем двух лет он пару раз в месяц ездил в Ричмонд одной и той же окружной дорогой: Виргиния-Бич, Норфолк, Остров Уайт, Уэйкфилд и Уэйверли. Там он обедал в итальянском ресторанчике «Марко» на Мейн-стрит, всегда заказывая одну и ту же пиццу и мороженое, сидя под выцветшим плакатом с тореадором — или чем-то подобным, чёрт его дери. Потом он перекидывался парой партий на пинбол-автомате «Фастбрейк» с местными парнями — возможно, теми самыми, которым когда-то придётся привязывать его ремнями к кушетке в камере смертников. И, наконец, по укоренившейся привычке он заезжал к своей престарелой тёте в её облупившийся домишко, пропахший кошками и дешёвым парфюмом, всего в пяти-шести километрах от квадратных тюремных блоков на Масселуайт-драйв. Кто ещё стал бы её навещать? Теперь тётя умерла, а он сидел здесь.