Надолго воцарилось молчание. Уэсли не верил собственным ушам. Неужели президент действительно всерьез вознамерился так быстро пойти на открытый конфликт со своими противниками? Неужели он правда осмелится раскрыть карты в прямом эфире уже завтра? Без всякого лоббирования, без многомесячных переговоров ради компромиссов, без тайных сделок и рукопожатий, которые могли бы приблизить его к цели хоть на шажок? Это было чистой воды безумием. Уэсли потер лицо руками. Обратиться к нации с речью о своих реформах. И, судя по всему, Янсен полагал, что писать всю эту гребаную чушь должен именно он.
— Я в деле, — первой подала голос Бетти Такер.
Затем кивнул Сандерленд.
— Я тоже! — сказал Лэнс Бёртон, покосившись на Уэсли. — Времени на подготовку речи у нас в обрез, но мы с Дональдом готовы помочь. — Он был главным чиновником страны, ему по должности полагалось так ответить.
Уэсли попытался расслабиться и завел руки за спину, но дыхание у него почти перехватило.
Министр юстиции Ловелл кивнул:
— Сразу после встречи я отправлюсь к председателю Верховного суда Мэннингу и введу его в курс дела. И соберу совещание в министерстве еще сегодня ночью.
Уэсли лишился дара речи. И это всё? Что такое пообещали Дональду Беглаубтеру и Лэнсу Бёртону, раз они даже рта не раскрыли, чтобы возразить? Не они ли метили на министерские кресла, которые освободятся после неизбежной чистки?
Уэсли помалкивал, да никто и не спрашивал его мнения. Что он мог сделать один? «Раз молчит — значит, согласен», — подумали они, наверное. А его нога тем временем бешено выстукивала дробь по ковру.
— Господин президент, кого вы назначите исполняющим обязанности вице-президента, когда через пару часов я объявлю прессе о своей отставке?
Это заговорил Лернер. Судя по всему, он полностью взял себя в руки — во всяком случае, лицо его казалось ледяным. Было очевидно, что его изощренный ум уже пытался обернуть ситуацию в свою пользу. В краткосрочной и долгосрочной перспективе он окажется грозным соперником.
— О, мы что-нибудь обязательно придумаем, Майкл! — ответил Янсен.
Теперь нога Уэсли колотилась совершенно бесконтрольно.
Он чувствовал себя так, словно крадется вдоль стен домов, при одной мысли о том, что придется идти домой и писать речь для президента. «Надо было протестовать, кричать во весь голос! — гремело у него в голове. — Ты трус!»
Следующие три часа прошли в мучительном выстукивании по клавишам. Он переписывался по электронной почте с Дональдом Беглаубтером, обсуждая детали, и созванивался с Лэнсом Бёртоном по ключевым вопросам — и вот работа подходила к концу.
Рядом выстроились три пустые банки из-под колы, а за спиной мерцали два телевизионных экрана с ночными новостями. Каждую минуту он дергал за рычаг офисного кресла, меняя положение сиденья.
В комнате царила унылая атмосфера, подчеркнутая серым светом, от которого невозможно было отмахнуться. Уэсли торопился, и на душе у него было паршиво. В час ночи за ним должен приехать водитель. Времени оставалось совсем мало.
Первые интервью телеканалов новостей с вице-президентом Лернером вышли в эфир уже в пять минут первого ночи. Перед камерами предстал уверенный в себе, явно воспрянувший духом человек. Он объявил, что выразил глубокое недоверие новому президенту страны и теперь вынужден уйти в отставку. Он так и выразился. И ни слова о том, что уходит по собственному желанию. «Вынужден уйти в отставку» — довольно ловкая формулировка, которая позволила комментаторам намекнуть, будто они доподлинно знают, что Лернера уволили. Позади Майкла Лернера стояла его жена — жеманная молодая модель, спавшая и видевшая, как бы затмить Жаклин Кеннеди, признанную красивейшую первую леди в истории страны. В своих оценках Майкл К. Лернер был беспощаден, однако рамки конфиденциальности соблюдал: вместо конкретики он рассуждал о психическом состоянии президента после инаугурации и о том, насколько глубоко и опасно личные трагедии президента отразились на его поведении и решениях.
Это был идеальный способ заявить, что президент фактически невменяем и последствия этого скоро проявятся. И после такого уже плевать, кто кого уволил.
Журналисты обступили Лернера со всех сторон, но большего от него добиться не смогли.
Меньше чем через десять минут у Уэсли зазвонил телефон — это был Джон Бугатти.
— Лернер ушел в отставку. Что там происходит? — спросил Бугатти.
— Мне сейчас некогда, Джон, я пишу заявление для прессы. Должен закончить через полчаса.
— Да ладно тебе, хоть словечко, Уэсли. Я сижу в Богом забытом месте в Монтане и вообще не соображаю, что у вас творится. Намекни хоть, дружище.
— Президент сошел с ума! — Уэсли тут же пожалел о своих словах, но было поздно.
— С ума? И что он натворил?
— Да ладно, я пошутил! — Уэсли попытался сглотнуть слюну, но во рту совсем пересохло. — Ерунда все это, Джон. Янсен выдвинул крайне спорный законопроект по укреплению правопорядка, и Лернер отказался его поддержать. Никакой конкретики я сейчас выдать не могу, но завтра проект в том или ином виде представят в Конгрессе.
— Спорный — в каком смысле? Ну же, Уэсли, хотя бы одно слово.
— Цензура в СМИ.
— Ты ведь опять шутишь, да?
— Да.
— Да ладно, Уэсли, поделись деталями. Если кто спросит, я скажу, что узнал все от Майкла К. Лернера. Ну хоть один пример! Я тут стою и пялюсь в засаленный двадцатидюймовый телек в каком-то занюханном городишке, где в отеле даже нет проводного интернета. Сделай одолжение старому другу.
— Хорошо! Вот тебе пример: показ любых телепередач, пропагандирующих насилие, будет прекращен.
— Серьезно? Ну, тогда Том Джампер лопнет от злости, ха-ха! — Уэсли знал, что льет воду на мельницу Бугатти. Тот ненавидел реалити-шоу Тома Джампера, где участвовали отбросы общества, сильнее чумы. Недоразвитые микроцефалы, чья жизнь была не содержательнее, чем у стаи обезьян. Жрать, трахаться и мутузить друг друга — вот и все, на что были способны участники шоу Джампера. Это и ничего больше. Впрочем, Уэсли и сам горевать по этой передаче не собирался.
Он покачал головой, мысленно осуждая то, что собирался сказать дальше, но все равно произнес:
— И запрет на продажу любых боеприпасов гражданским лицам.
— Вот как?
Уэсли отчетливо услышал, как Бугатти глубоко вздохнул. Как до того дошла вся серьезность ситуации. Его мозг лихорадочно заработал, пытаясь сообразить, какие источники могут подтвердить эти разрозненные сведения. И Бугатти прекрасно понимал, что имя Уэсли ни в коем случае нельзя светить.
Поэтому Уэсли добавил:
— Всем заключенным, кроме приговоренных к смертной казни, будет объявлена амнистия.
— Боже всемогущий!
Уэсли положил трубку и перечитал первую страницу речи. Какого черта он не высказал все Янсену в лицо и не подал в отставку? Какого дьявола он вместо этого написал свою лучшую речь в жизни?
Глава 9
Джон Бугатти проторчал всю ночь в дальнем крыле отеля «Джонсонс Кволити», которое снаружи на потрескавшихся эмалированных вывесках сильно преувеличенно именовалось «рестораном». На самом деле это была невзрачная пристройка, служившая придорожной забегаловкой для дальнобойщиков, остановившихся на ночлег в паре сотен миль к востоку. Настоящих ресторанов в городе не было вовсе — местные, похоже, и понятия не имели, что это такое. Весь отель, как и это помещение, отличался редким уродством. Наспех состряпанная панельная коробка, где откровенная халтура строителей и наплевательское отношение хозяина к расходам на ремонт прямо-таки вопияли к небесам. Повсюду протертый до дыр линолеум, столы со сколами на ламинированном покрытии и потрепанные рекламные плакаты, с явной иронией напоминавшие о том, какая красота царит за пределами этих убогих стен. Отель во всех отношениях навевал жуть, напоминая Бугатти о тех временах много лет назад, когда он стоял на куда более низкой ступени в журналистской иерархии и вынужден был сам оплачивать свое жилье.