— Да, они прослушивают нас всех.
У нее буквально отвисла челюсть. Он сказал — «всех»?
Он кивнул и крепче сжал ее руку:
— Догги, если ситуация когда-нибудь изменится, вспомни мои слова. Ты единственный человек в этом здании, кому я могу доверять.
Она молча кивнула.
— Когда этот кошмар закончится, виновных ждет суровое возмездие, я в этом абсолютно уверен. Будут разбирательства, суды и суровые приговоры, поверь мне. И для меня очень важно, чтобы нашелся человек, который сможет рассказать миру: я пошел на это не по своей воле. Понимаешь?
— Да никто и не подумает, что ты помогал им добровольно, Уэсли!
— Но ведь именно я озвучиваю все эти решения, Догги. Я лично пишу всю ту гребаную ложь, которую мы транслируем миру. Неужели ты думаешь, что кто-то сочтет меня невиновным? Разве Геббельс был невиновен?
— Тогда брось всё это.
— Как?
— Просто уйди из Белого дома и исчезни.
— Чип, Догги. Ни я, ни кто-либо другой из аппарата не может покинуть здание без него. Стоит мне выйти за порог без этой блямбы, как на уши поднимут всю охрану. Думаешь, я не размышлял об этом? Думаешь, мне не хотелось швырнуть эту дрянь в воду и закоротить контакты?
Она понимала, что он прав.
Он отпустил ее руку:
— Просто вспомни мои слова, когда придет время. Я хотел бы бросить эту работу, но не могу. Ладно?
За дверью раздался глухой стук, и Уэсли мгновенно вскочил. Стул у двери покачнулся, и Уэсли прижал Догги к себе так крепко, что она буквально утонула в его объятиях. Когда стул с грохотом отлетел в сторону и дверь распахнулась, он страстно поцеловал ее. На секунду она успела взглянуть на входную дверь перед тем, как закрыть глаза. Густой аромат его лосьона после бритья одурманил ее, от его губ у нее перехватило дыхание.
Когда его губы разомкнулись, он пристально посмотрел ей в глаза. На мгновение он и сам показался ошарашенным силой вспыхнувших чувств. Он затаил дыхание и тихо вздохнул. Затем повернул голову к двери и встретился взглядом с исполняющим обязанности главы администрации Лэнсом Бёртоном.
— Твою мать, Уэсли, — недовольно процедил Бёртон. — Тебя вообще ни на минуту нельзя оставить одного, да? — Он осуждающе покачал головой, и Догги прекрасно поняла его мысли. По мнению Бёртона, Уэсли мог спать с кем угодно. С кем угодно, кроме нее.
Уэсли медленно разжал объятия. Она перевела взгляд на ящик стола, куда уходил телефонный провод. Догги слегка сместилась в сторону, закрывая обзор, и в ту же секунду Уэсли взял себя в руки. Он был напуган — она чувствовала это по его прерывистому дыханию и бешено бьющейся жилке на шее, — но заговорил абсолютно спокойным, привычным для всех тоном.
В этом Уэсли не было равных — он умел искусно водить людей за нос.
— Дай мне пару секунд, Лэнс, я иду. Мы по поводу интернета?
Бёртон смерил его проницательным взглядом и сухо кивнул:
— Ладно, жду тебя через две минуты у себя. — Он ни разу не взглянул на Догги и плотно прикрыл за собой дверь.
— Интернет? — прошептала она, пока он доставал чип из ящика. — Что вы собираетесь с ним сделать?
— Мы можем полностью отключить его за сутки. Поверь, у нас есть доступ к любым вирусам. Мы способны обрушить все крупные серверы и спутниковые каналы связи. Вопрос лишь в сроках. Может, через пару недель, может, раньше, а может, и вовсе обойдется. Всё зависит от обстановки в стране и от того, удастся ли перевести оборонные системы и системы слежения на закрытые военные сети. Если тебе нужно что-то сделать в сети — делай прямо сейчас. — Он ласково убрал прядь волос с ее лба и серьезно посмотрел на нее. Затем тихо вздохнул и вышел.
Оставшись одна, она какое-то время сидела с телефонной трубкой в руке, пытаясь вспомнить глаза Уэсли, но перед взором упорно вставал серый пейзаж тюрьмы. Стерильный, мертвенный запах «Сассекса I» всё еще стоял у нее в носу, а резкий металлический лязг захлопывающихся дверей заставлял вздрагивать. Тюремный дух окутал ее, словно унылый туман, и она не знала, как от него избавиться. Да и пройдет ли это вообще, пока душу изнутри гложет сомнение в виновности отца?
Вчерашнее свидание с отцом перевернуло всё внутри. На судебном процессе он казался лишь безликим статистом, блеклой деталью в бездушной государственной машине, последней деталью в пазле обвинения. Там, в окружении лучших юристов страны, известных свидетелей и под давлением прессы, он выглядел жалким, ничтожным и виновным. В той обстановке она не узнавала человека, который когда-то казался ей непререкаемым авторитетом, и возненавидела его за эту слабость. Но вчера она снова увидела прежнего отца. Его взгляд был твердым и ясным, она чувствовала искренность в его словах. В нем снова горел тот внутренний огонь, и именно поэтому в ее душу закрались сомнения. Они грызли ее изнутри, превращая жизнь в кошмар.
Сегодня был вторник. В следующий вторник ее отца не станет.
Она набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд и впервые отчетливо услышала короткий щелчок в трубке. Значит, Уэсли не соврал: тотальная прослушка кабинетов прочно вошла в их быт. Мерзкое ощущение, словно тебя лапает навязчивый ухажер — осквернение чего-то глубоко личного. Впрочем, чему тут удивляться? В Западном крыле меры безопасности были видны на каждом шагу. Агенты Секретной службы и личные охранники Янсена в черных костюмах контролировали каждый угол. Тотальный контроль порождал медленно нараставшую паранойю.
Трубку взяли быстро. Раздраженный женский голос сообщил, что шерифа Перкинса на месте нет. Тогда она набрала его мобильный. Снова послышался щелчок аппаратуры прослушивания, а затем — лишь длинные гудки.
— Да ответь же ты, Т., — вздохнула она, слушая бесконечные сигналы. — Какого черта ты не настроил автоответчик, старый дурак? — пробормотала она под нос и набрала номер матери.
Ее вопрос был прямым:
— Мама, я хотела спросить: как вы с папой познакомились? По-моему, ты мне никогда об этом не рассказывала.
— Почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас, Дороти? — тихо отозвалась мать. Было очевидно, что этот вопрос застал ее врасплох.
— Отец говорит, что вы встретились на предвыборных митингах, это правда? Ты поддерживала Голдуотера и Уоллеса, мам?
— Нет!
Догги разочарованно покачала головой. Значит, отец солгал. По спине пробежал ледяной озноб. Она так и думала. Какая нелепая, глупая ложь перед лицом смерти.
— Нет, я лично в этом не участвовала, но твой дедушка очень даже поддерживал их движение, — добавила мать после небольшой паузы. — Ну а я просто ходила вместе с ним.
Краска мгновенно вернулась к лицу Догги. Она почувствовала, как взмокли подмышки.
— То есть дедушка участвовал в кампаниях Голдуотера и Уоллеса? — Догги помнила деда как мягкого, доброго человека с теплыми руками и бесконечно нежным взглядом. Замечательный человек, даривший семье исключительно любовь и тепло. — Неужели он разделял их взгляды? Я совсем его таким не помню.
Голос на том конце провода стал заметно резче:
— Твой дед был очень активным гражданином, Дороти. И в этом не было ничего предосудительного.
Неужели это действительно говорила ее мать? Догги посмотрела на портрет президента Янсена, висевший над ее забитым книгами шкафом. Похоже, в этой жизни ничто не было тем, чем казалось.
— Значит, вы познакомились с папой на одном из этих собраний?
— Я же рассказывала тебе, что твой отец месяцами ходил за мной по пятам, помнишь? — Мать негромко рассмеялась своим чистым смехом. — Конечно, я это замечала, но поделать ничего не могла, ведь в то время я встречалась с другим парнем.
— И тот парень тоже участвовал в предвыборной кампании?
— О да, он был одним из самых активных участников.
— Значит, папа ввязался во всё это только ради того, чтобы завоевать тебя?
Мать снова тихонько рассмеялась, и Догги поняла, что больше спрашивать ни о чем не нужно.
Перед ней лежал чистый лист бумаги. Белый и пугающе девственный. На нем должно было уместиться так много важного. Настоящий план действий, отправная точка для установления истины. Своего рода дорожная карта для Т. Перкинса — если он вообще согласится помочь, когда ей удастся до него дозвониться. Догги тщательно обдумала каждое слово. Она записала историю с исчезнувшим стаканом воды, упомянула загадочного агента Секретной службы Вундерлиха, которого никто больше не видел, и перечислила все нестыковки в деталях самого покушения. Всё это должно было быть зафиксировано на бумаге, чтобы она могла без запинки изложить аргументы Перкинсу и убедить его помочь. Ведь до казни ее отца оставалось всего семь дней, и кроме нее заступиться за него было некому.