Он уселся у окна с видом на парковку в пристройке, больше похожей на сарай, и уставился на барную стойку, которая, судя по виду, помнила еще пятидесятые годы.
Официантка с короткой стрижкой уже держала наготове блокнот и ручку.
— Какими судьбами в наших краях в такое неспокойное время, Т.? — спросила она, разглаживая передник поверх поношенного форменного платья. В свое время она заигрывала с тысячами мужчин и не собиралась прекращать это занятие только из-за того, что ее пенсионный возраст давно остался позади. — Что, соскучился по мне, милый?
— Ха-ха! Ради такой красоты я готов отмахать хоть сотню миль, просто чтобы глаза порадовать, — подмигнул он, тщетно пытаясь вспомнить, как ее зовут. — Ну и ради твоего кофе, конечно, лапуля. Твой кофе даже лучше, чем варила моя матушка.
Она шутливо шлепнула его по плечу:
— Да ладно тебе заливать, Т., — кокетливо поправила она платье на пышной груди. Выглядела она и впрямь недурно.
— И принеси мне какой-нибудь сэндвич, я голоден как волк. — Он кивнул и похлопал себя по животу. И это было чистой правдой — у него со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было. — Ты случайно не знаешь Вольфганга Сандерленда? Он вроде как живет где-то неподалеку.
Она кивнула.
— Не знаешь, он всё еще живет в том же доме? Он ведь уже совсем старик.
Она снова кивнула:
— Тебе нужно проехать еще ярдов двести в сторону центра, милый. И что тебе понадобилось от этого старого зануды?
— Да так, хочу расспросить его о сыне.
Она презрительно фыркнула:
— Черт бы его побрал!
— Значит, ты знаешь, о ком речь?
— Томас Сандерленд, наш достопочтенный вице-президент. Ха! Если ты найдешь в этой части города хоть одну бабу в возрасте от сорока до шестидесяти пяти, с которой он в свое время не перепихнулся, то это только потому, что она переехала сюда уже после того, как этот тип отчалил из Лексингтона.
— Но это ведь было целую вечность назад, — осторожно заметил он.
— Ну да, ну да, дружище Т. Волос на башке у него тогда было побольше, но не так уж много времени с тех пор прошло. Впрочем, даже вспоминать о нем не хочу. Терпеть не могу этого гада. Он вместе с Янсеном калечит нашу страну. Оглянись вокруг: сколько народу обычно сидит у меня в это время, а?
Т. покосился на двух единственных посетителей заведения.
— Твоя правда. Сюда можно посадить еще человек двадцать, и мне всё равно не покажется тесно.
Она отступила на шаг, уперев руки в бока:
— Юморист ты у нас знатный, Т., но вести бизнес сейчас — то еще удовольствие, когда у людей ни цента за душой не осталось. — Она ногой распахнула дверь в кухню. — Но тебя я здесь продержу до часу дня, дорогуша. Раньше этого времени старый осел Сандерленд всё равно с постели не встанет.
Если не считать местного дома престарелых, особняк Вольфганга Сандерленда был, пожалуй, самым величественным зданием в южной части Мэйн-стрит. Т. припарковал патрульный автомобиль у обочины и уставился на просторную веранду, над которой возвышались четыре гигантские колонны, подпиравшие балкон третьего этажа.
Было легко представить, как бригадный генерал Сандерленд родился и вырос в этих стенах, стирая паркет за долгие годы своей жизни, когда не воевал где-нибудь в Европе. Так же легко было вообразить, как его приемному сыну, Томасу Сандерленду, за этими монументальными стенами внушали слепую веру в собственное превосходство над остальными смертными. Здесь его учили высокомерию и непререкаемой власти, за которые теперь приходилось расплачиваться всей стране.
Во время той памятной поездки в Китай Т. находился в непосредственной близости как от Сандерленда, так и от президента, и успел неплохо изучить характер Янсена. Сандерленд же оставался для него загадкой, разгадать которую было бы гораздо проще, знай он тогда, что перед ним сын Лео Маллигана. Если бы Т. предложили опознать преступника среди шестерых подозреваемых, и среди них оказался бы человек с лицом Сандерленда, шериф без колебаний указал бы на него. По его опыту, люди с каменными лицами и тонкими губами всегда скрывали темные тайны, и Сандерленд не был исключением. Во время судебного процесса над Бадом Кёртисом роль Сандерленда изменилась: из серого кардинала он превратился в ключевую фигуру. Слишком многие ниточки в том деле вели к нему. Именно он нанимал агентов Секретной службы, и именно он утверждал отель в Вирджиния-Бич — так что свою роль в этой пьесе он определенно сыграл. Сознательно или нет — в этом еще предстояло разобраться, но Т. прекрасно помнил, как Сандерленд сидел на свидетельской трибуне и сканировал зал своими цепкими, внимательными глазами.
Вопрос заключался в том, сможет ли отставной генерал за этими стенами добавить что-то новое к этой картине.
Старый офицер всё еще держал спину прямо, хотя было заметно, что дается ему это с трудом. Вольфганг Сандерленд сильно сдал по сравнению с годами своей службы, но всё еще выглядел довольно представительно. Взглянув на удостоверение Т., он молча жестом пригласил его в аскетично обставленную гостиную, единственным украшением которой были деревянные панели из красного дерева от пола до потолка. «Уютно, как в общественном туалете», — подумал Т.
— Что привело ко мне представителя закона? Неужели кто-то из мексиканских подёнщиков в «Лексингтон Лодж» опять набедокурил? — Он со вздохом опустился в кресло и принялся разливать виски «Уайлд Тёрки» по двум стаканам.
— Я пришел задать вам несколько вопросов о Томасе, генерал.
— Вот как. — Он перестал разливать виски, поставил бутылку на столик и с видимым усилием поднялся на ноги. Затем указал рукой на дверь: — В таком случае, полагаю, наш разговор окончен, шериф Перкинс.
Т. посмотрел на его корявую ладонь и даже не подумал встать.
— Я понимаю, что вам нелегко, генерал, но давайте всё же поговорим. Лучше пара честных слов с глазу на глаз, чем бесконечные допросы от толпы федералов, которые рано или поздно нагрянут сюда. Разве я не прав?
— И что это должно значить
— Ответьте на мои вопросы, и вы сможете спокойно жить дальше. Если откажетесь, то окажетесь под ударом. Поверьте мне, рано или поздно найдутся люди куда менее вежливые, чем я, и они станут задавать вам те же самые вопросы снова и снова. Будьте в этом уверены.
Вольфгангу Сандерленду было под девяносто, но дай ему сейчас в руки оружие, он без колебаний всадил бы обойму прямо в лоб Т., словно испуганный двадцатилетний капрал в разведке на вражеской территории. Он буквально дрожал от ярости и ухватился за торшер у дивана, чтобы не потерять равновесие. Справившись с секундным головокружением, он тяжело опустился на диван. Схватил стакан с виски, осушил его залпом и налил себе еще.
— Ваш сын получил награду на Гренаде. Он был храбрым солдатом?
Вольфганг Сандерленд предостерегающе поднял указательный палец:
— Называйте его Томасом, как угодно. Но не смейте называть его моим сыном, ясно?
— Хорошо. Он был храбрым солдатом?
Генерал налил себе еще порцию бурбона такой крепости, от которой у любого подкосились бы ноги, понюхал его и рассмеялся за стаканом: — Он был трусом. Позором для всей семьи, вот кем он был.
— Но ведь именно вы вручали ему эту медаль?
Он опрокинул в себя виски и снова потянулся к бутылке:
— Я не желаю отвечать на ваши дурацкие вопросы, ясно вам?
— Тогда, может быть, вы своими словами опишете мне, что он за человек?
Старик поджал губы и посмотрел на него тяжелым взглядом командира, чьи приказы не обсуждаются:
— Я понятия не имею, кто дал вам такие полномочия и зачем вы сюда приперлись, да мне и плевать. Вы ведь знаете, что Томас приемный?
Т. кивнул.
— Ему вообще не следовало переступать порог моего дома. Если бы не моя бесплодная женушка, упокой Господь ее душу, этого бы никогда не случилось. — Он снова пригубил виски и замер со стаканом, зажатым между пальцами. — И да, я вручил ему эту чертову медаль, но он ее не заслужил. Разве достоин награды трус, который прячется за спинами собственных раненых солдат? В моем полку таких презирали. Но он всегда был таким. Мы поняли это, как только он появился в нашей семье. Еще на базе в Рамштайне он крутил романы с дочерьми моих подчиненных, а когда дело пахло керосином, мигом делал ноги. Вы хоть представляете, какой это был позор для командира базы, когда его приемыш поочередно брюхатил несовершеннолетних дочерей моих офицеров? — Он покачал головой и снова потянулся к бутылке.