— Не только. Теперь остается надеяться, что уборщики или сам Сандерленд обнаружат его не сразу.
— Чего ты этим добиваешься, Лэнс?
— Мне нужны улики, — он постучал пальцем по бумаге Дональда.
— Тогда тебе логичнее было бы прослушать президента.
— Я знаю, и мы уже вплотную подошли к этому. Я вызвал стекольщика в Овальный кабинет якобы для проверки бронированных стекол, выходящих на лужайку. Но, видишь ли, у некоторых стекол уши чуточку больше, чем у остальных.
У Уэсли по спине пробежал холодок. Разве такое возможно? Неужели само стекло способно работать как подслушивающее устройство?
— Зачем ты рассказываешь мне это, Лэнс?
— Если мы будем действовать вдвоем, у нас гораздо больше шансов выйти сухими из воды, чем если я буду копать в одиночку. К тому же я тебе доверяю, Уэсли.
— Записи разговоров Янсена и Сандерленда тоже пересылаются Билли Джонсону?
— Нет, пока нет. Но всё остальное — да.
Черт побери, от одной этой мысли становилось не по себе.
— То есть ты хочешь сказать, что все разговоры, записанные с наших жетонов, телефонов и камер наблюдения, отправляются прямиком в Министерство внутренней безопасности?
Бёртон кивнул:
— Да.
Уэсли прикусил губу. Мама родная, это же колоссальный, невообразимый объем информации.
Бёртон указал на два нижних блока.
— Отвлекись от этого и посмотри сюда. Вот эти два прибора представляют особый интерес. Верхний подключен к камере наблюдения в кабинете Сандерленда, но, увы, идет без звука. Однако нижний отлично это компенсирует — он управляет видеофиксацией и прослушкой в твоем кабинете, Уэсли, и одновременно привязан к твоему старому жетону. Понимаешь, к чему я клоню?
— То есть теперь ты можешь шпионить за вице-президентом при помощи его же собственной камеры наблюдения и звука с моего жетона? — Уэсли снова закусил губу. Какого черта, во что они ввязываются? — А в Овальном кабинете видеокамеры тоже есть?
— Нет, там нет. — Лэнс Бёртон выпрямился во весь рост и открыл дверцу большого металлического шкафа, висевшего на стене над цифровыми блоками. Он нажал несколько кнопок, и на экране монитора появилось очень четкое черно-белое изображение происходящего в кабинете вице-президента. — С помощью этой кнопки можно переключаться между камерами, — пояснил он, переведя картинку из кабинета Сандерленда в кабинет Уэсли, затем в зал Рузвельта и далее по коридору. После этого он снова вернулся к совещанию у Сандерленда.
Уэсли уставился на монитор. Самые влиятельные политики страны уже перешли к кофе. Не знай он подоплеки, решил бы, что это рядовое собрание местного Ротари-клуба. Сначала за чашечкой кофе перекинулись парой слов о мировом положении, потом выслушали короткий информативный доклад, а напоследок устроили жесткую партию в покер, чтобы отделить зерна от плевел. Пожалуй, по большому счету именно так все и обстоит.
— Слушай! — сказал Бёртон, вставляя разъем в блок, транслирующий звук с жетона Уэсли.
Если не считать легкого шипения и слегка приглушенных голосов, сигнал проходил на удивление хорошо, и по коже Уэсли снова побежали мурашки. В разгар тяжелейшего государственного кризиса глава администрации президента и ключевой советник по коммуникациям сидели в подсобке и нелегально подслушивали, что обсуждают президент, вице-президент, министр внутренней безопасности и министр обороны. За такие вещи при хорошем раскладе сажают за решетку на долгие годы. При плохом — люди после такого просто исчезают навсегда.
Он попытался поймать обеспокоенный взгляд Лэнса Бёртона:
— Думаешь, пронесет, Лэнс? Есть хоть какой-то шанс избежать провала? Как ты можешь быть уверен, что за нами самими сейчас не следят? — Он со страхом уставился на закрытую дверь, ведущую в центр коммуникаций, ожидая, что в любую секунду ее вышибут ищейки Бена Кейна.
Бёртон лишь пожал плечами. Видимо, этот риск он не брал в расчет и уж точно не собирался из-за него паниковать.
— Послушай лучше, — прервал он Уэсли.
На экране, в кабинете Сандерленда, они сидели друг напротив друга, неторопливо помешивая кофе. Спины прямые, движения уверенные и спокойные. Никакого волнения, никаких недомолвок или колебаний. Глядя друг другу в глаза, они хладнокровно планировали, как затянуть удавку. Как перекрыть внешнее влияние на события в стране и заглушить спутниковые каналы связи. Как запустить в Интернет разрушительные вирусы и парализовать его. Как заблокировать и подчинить себе все телекоммуникационные сети. И всё это — попивая свежий кофе и вальяжно развалившись в мягких кожаных креслах. У Министерства внутренней безопасности план действий был готов, а министр обороны уже принял необходимые военные меры. Уэсли и Лэнс понимали: развязка — дело считаных дней. Они видели, как Томас Сандерленд налил себе бокал коньяка и потребовал решительных действий. Видели, как внимательно слушал его президент Янсен, и как постепенно разглаживались глубокие морщины на его лбу.
Он казался довольным. Всё сводилось к тотальному контролю.
В голове Уэсли зароились мрачные, гнетущие думы. Ему казалось, будто он только что выслушал собственный смертный приговор. Словно его тело окончательно сдалось под натиском изнурительной болезни, а все священные узы любви были разорваны и растоптаны.
— Что нам делать? — спросил он так тихо, что Бёртон услышал его лишь каким-то чудом.
— Вот именно, Уэсли. — Бёртон шумно раздул и без того широкие ноздри, словно стараясь насытить мозг кислородом. — Как раз об этом нам и предстоит поговорить.
Глава 26
Пока они ехали по обшарпанным кварталам Нью-Джерси, Догги пыталась дозвониться на мобильный Т. Перкинса. Было около половины четвертого дня в субботу, и она уже начинала впадать в отчаяние. Чем таким занят Т., что до него никак не получается дозвониться?
Тем временем Олли Бойс Хенсон сидел рядом с ней, раскачиваясь из стороны в сторону и не отрывая взгляда от прохожих женщин, словно это были первые нормальные девицы, которых он видел в своей жизни, а Вашингтон, округ Колумбия, был начисто от них очищен.
Она попросила высадить её в паре сотен метров от улицы, где жила Розали, свято веря в то, что чем меньше он знает о её конечном пункте назначения, тем для неё же лучше. Затем она вручила ему обещанные две с половиной тысячи долларов и велела избавиться от этой развалюхи.
В знак согласия он ткнул указательным пальцем вверх, поправив свои дреды. Широченная ухмылка на его лице наглядно демонстрировала, насколько он доволен жизнью, и на то у него имелись все основания. За две с половиной тысячи долларов он мог получить всё, чего его душа желала: пару косяков у кузена, светящиеся кроссовки «Джордан» и, уж конечно, парочку фигуристых и безотказных девиц, которые гарантированно затмили бы тех, на кого он только что пускал слюни в Нью-Джерси. Да, он уезжал по-настоящему счастливым человеком; он вдавил педаль газа в пол и скрылся в направлении северной части Бронкса.
Какое-то мгновение она стояла на тротуаре, внезапно ощутив непривычный укол зависти. Ей подумалось, что если бы жизнь можно было начать сначала, она бы постаралась прожить ее так же просто, как Олли Бойс Хенсон.
Догги полагала, что знает, к чему готовиться, но убожество и нищета на улице Розали её потрясли. Конечно, на её родине бывали места и похуже — трейлерные парки с грязными ребятишками, замусоренными дворами и жестянками вместо домов, вопившими о неверном жизненном выборе и надвигающейся беде, но это унылое, серое, как склеп, величие мегаполиса ощущалось совсем по-другому, куда более осязаемо.
От главного проспекта до подъезда Розали было всего метров сто, но с каждым шагом внутри неё рос страх. Не страх перед нападением или тем парализующим чувством, которое порождает беспомощность, а страх перед неизвестностью и опасностью, сочившейся из каждой щели этих бетонных джунглей.
Прохожие провожали её недобрыми взглядами. Им было плевать на её яркую одежду, на то, кто она такая, находится ли в розыске или звезда телеэкрана, но им было далеко не всё равно, что она белая и при этом не опускает голову. Они ловили её настороженный взгляд и пытались разгадать, зачем она сюда явилась. И были готовы к чему угодно.