Она достала из сумки доисторический телефон Олли Бойса Хенсона и набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд.
На том конце провода отозвалась крайне неразговорчивая дежурная. На вопрос, кем ей представиться, Догги назвала свое имя. Но в ответ услышала: «Нет, к сожалению, с Т. Перкинсом поговорить нельзя — в ближайшие дни его не будет на службе. И нет, на мобильный ему тоже не позвонить — дежурной передали, что его телефон разлетелся вдребезги на пашне за городом».
Догги нахмурилась. Значит, мобильник Т. разбился. Это многое объясняло.
Тут дежурная поинтересовалась, не оставит ли она номер телефона, по которому шериф Перкинс мог бы перезвонить, если вдруг свяжется с офисом. Догги едва не согласилась, но вовремя спохватилась. Эта сонная девица за пультом наверняка уже через пять минут напрочь забудет и об этом звонке, и о самом мобильнике. Зачем же Догги самой оставлять следы?
— Нет, спасибо, — ответила она с тяжелым сердцем.
Сыновья Розали заявились чуть раньше матери, причем без малейших признаков почтения или смирения, которых стоило бы ожидать от только что вызволенных грешников, чья свобода была куплена ценой отчаянной борьбы и материнских слез. Они бесцеремонно выросли посреди гостиной и уставились на нее, разинув рты и выпятив губы. На одном бейсболка сидела набекрень, на другом красовались штаны такой ширины, что штанины сливались в один сплошной балахон.
Они оторвали плотоядные взгляды от ее груди и обтягивающих джинсов только тогда, когда в квартиру шумно ввалилась сама Розали Ли.
— Догги, Догги, господи, девочка моя, дело дрянь! — Она бросила сумку на кухонный стол и тяжело, со вздохом опустилась на обтянутый пластиком табурет. — Во всех полицейских участках Нью-Йорка твои портреты висят на досках «Их разыскивает полиция». Боже праведный, ты хоть знаешь, что за твою голову назначена награда в двадцать пять тысяч долларов? — Она принялась обмахивать влажное от пота лицо и только тут заметила новую прическу Догги. — Иисус христос, детка, что ты с собой сделала? — Она покачала головой. — Ох, Догги, двадцать пять тысяч долларов — для наших мест это сумасшедшие деньги, поверь мне. Тебя кто-нибудь видел, когда ты сюда шла? Вспоминай, хорошенько вспоминай.
Видел ли ее кто-нибудь? Какой нелепый вопрос.
— Да, совершенно точно видели!
Розали повернулась к сыновьям:
— Так, беритесь за дело. Догги заплатила за вас залог, так что живо идите и заставьте парней на улице держать язык за зубами, ясно? Быстро убирайтесь отсюда.
Парни посмотрели на мать так, словно она заразила их смертельной болезнью. Потребовался ее грозный, испепеляющий взгляд, чтобы они наконец нехотя поплелись к выходу.
— Как звали того парня, который тебя подвез? — спросила Розали, промокая лицо салфеткой.
— Олли Бойс Хенсон. Не думаю, что он проболтается. К тому же он не знает, где именно я нахожусь — он высадил меня довольно далеко отсюда.
— Но он знает, что ты здесь, в Бронксе?
Она кивнула.
— Милая, даю тебе от силы пару часов, а потом сюда нагрянут копы. Настали другие времена, Догги. Раньше у нас были свои законы. Легавые крутились в своем мире, мы — в своем, и стучать у нас было не принято. Теперь все иначе. — Она с трудом поднялась с табурета. — Тебе нужно убираться отсюда как можно скорее. Когда мальчики вернутся, мы найдем тебе колеса. Они оба отлично водят, правда, любят погонять, но на этот раз обойдутся без лихачества. Тебе есть куда податься? — Она взяла сумочку Догги и вытряхнула ее содержимое на стол. — Тебе нельзя светиться с такой дорогой вещью на улице, копы знают, как она выглядит, и... — Она осеклась, уставившись на статуэтку Будды, которая выкатилась на стол вместе с помадой, гигиеническими прокладками и пачкой купюр общим номиналом в семь с половиной тысяч долларов.
— Боже мой. Иисус Христос, девочка моя, она все еще у тебя? — Розали бережно взяла фигурку в свои мягкие ладони и замерла, будто прошлое окутало ее невидимой пыльцой воспоминаний.
Догги, в отличие от подруги, сейчас не испытывала никакой ностальгии. Всё, что она чувствовала, — это смертельную, изнуряющую усталость.
— Послушай, детка. Куда ты можешь поехать?
Эти простые слова расставили всё по местам в смятенной душе Догги. Всю жизнь мы плетем вокруг себя сети безопасности. Накладываем их слой за слоем, вплетаем новые нити, аккуратно затягиваем узлы, делая плетение всё более плотным, пока в один прекрасный день не обнаруживаем, что стоим на этой сети и сквозь нее уже ничего не разглядеть — настолько она стала надежной и непроницаемой. И память о корнях, о былой опоре блекнет, и приходится смотреть только вверх и вперед, насколько хватает усталых глаз. Вот и Догги сейчас стояла на вершине этой сложной жизненной паутины и уже не могла разглядеть землю, с которой когда-то сошла. Возможно, где-то в этой сети и была прореха, но искать ее у нее не было сил. Даже если раньше она и помнила о каком-то слабом звене, сейчас всё стерлось из памяти. Ей бы очень хотелось сказать Розали, что ей есть к кому пойти. Что где-то живет подруга или заботливая тетушка, которая только и ждет ее появления. Что у Уэсли есть уединенный лесной домик, где он укроет ее от всего мира. Но от одиночества у нее перехватило горло.
— Я не знаю, Розали. На ум приходите только ты да моя мама. Но к маме мне ехать нельзя — там меня станут искать в первую очередь.
На нее нахлынули слезы. Теплые ладони Розали, обхватившие ее лицо, стали для нее единственной гаванью в этом шторме.
Розали бережно утерла мокрые щеки Догги — уж она-то знала о слезах не понаслышке.
— А как же он? — Она кивнула в сторону Будды.
— Я пыталась пробиться к Янсену, ты же знаешь, но ничего не вышло, Розали. Черт, утекло слишком много воды с тех пор, как он подарил мне эту фигурку.
— Нет, я не про Янсена. Я про записочку, которую туда спрятал Джон Бугатти. Ты заглядывала внутрь?
Догги улыбнулась:
— Ты правда это помнишь?
— Я помню всё, забыла?
— Тогда мне придется тебя разочаровать. Никакой записки он туда не клал, Розали. Он просто проявил дружелюбие.
Крупная женщина выпрямилась на табурете:
— Да нет же, уверяю тебя, он ее туда засунул. Я сама видела.
Она взяла фигурку со стола и попыталась заглянуть в узкую щель приоткрытого рта Будды.
— Розали, я проверяла это сотни раз. Там ничего не видно, потому что там ничего нет.
Розали покачала головой и поднялась.
— Ладно, неважно! Знаешь что, поезжай-ка ты к моей сестре. Предупреждать ее не нужно. Она живет в Файв-Форкс, к юго-западу от Ричмонда. Домик у нее крошечный, но места хватит.
Догги прикусила изнутри щеку. К югу от Ричмонда. Так близко к отцу — пожалуй, даже слишком близко. Она посмотрела в прихожую, где ровными рядами выстроились десятка два пар поношенных кроссовок «Найк», и внезапно ее накрыло странное чувство. Она слышала о нем раньше, но испытала впервые. Это тот самый миг, когда человек понимает, что у него не осталось никого, кроме самого себя, а все прочее — лишь бутафория, декорации его собственного бессилия. Эти кроссовки будут стоять здесь завтра и послезавтра. Те, кто их носит, продолжат жить своей привычной жизнью, к которой она не имеет никакого отношения. Да, они искренне хотят помочь, но выпутываться из этого дерьма придется ей одной. Ей некуда идти, отца со дня на день казнят, она наняла чужака, чтобы сбежать в Нью-Йорк, а теперь другой чужак должен везти ее обратно.
От этих мыслей на душе становилось невыносимо горько.
Хлопнула входная дверь, и они с Розали подняли глаза. Вернулись парни.
— Вы чего так быстро? Не могли же вы за это время со всеми перетереть.
— Без паники, мам. Мы одолжили гребаный «Форд» Дж. Файрбёрда, — ответил тот, кто показался Догги младшим из братьев. — Машина неприметная. Выезжаем прямо сейчас.
— Да что стряслось, Деннис?
— Вся улица уже знает, что эта дамочка у нас. — Парень повернулся к Догги: — У тебя мобила с собой? Гони ее сюда.