«Это тебе уже не поможет, Джон, — подумала Догги. — Тебя наверняка раскрыли».
— И что это доказывает? — спросил Джампер. — Мало ли, у агентов тоже бывает плохой прицел.
— Неужели? Ну, тут я не специалист. Зато я знаю, что раненых было на удивление много. Думаю, в момент выстрела агентам повсюду померещилось оружие, и они открыли огонь по всем в проходе, кто сделал хоть какое-то резкое движение. И это не было случайностью. Их тренируют сначала стрелять, а потом думать, так что им плевать, известная перед ними персона или нет. И если эта теория верна, то лишь один-единственный агент точно знал, в кого стреляет. И вот тут кроется главная нестыковка. Обратите внимание: на суде ни один из гостей не смог внятно описать действия убийцы в момент покушения, и никто не видел, кто именно уложил его на месте.
— Но ведь именно О’Нил застрелил Мими Янсен, разве нет? У него в руке был пистолет, когда его уложили копы, это всем известный факт.
— То, что Мими Янсен убил О’Нил — неоспоримо. Вот только никто не видел самого момента выстрела, за исключением одного человека. Тового самого, кто застрелил О’Нила. Но мы до сих пор не знаем, кто это был.
— Надо же, я об этом не знал. Но ведь баллистическую экспертизу проводили, верно? Тот, кто пристрелил этого ублюдка — настоящий национальный герой, зачем ему скрываться?
— Через несколько дней после инцидента провели баллистическую экспертизу пули, убившей Тоби О’Нила. Но стрелка так и не установили. Мы по сей день не знаем, из какого именно оружия был сделан этот смертельный выстрел. Лично я считаю, что человек, уложивший О’Нила, предпочел остаться в тени, чтобы его сразу же не начали допрашивать на месте. Если хотите знать мое мнение — у него при себе было что-то такое, что нужно было срочно спрятать. Логично, правда?
На Догги нахлынуло горькое чувство бессилия. Все эти разоблачения звучали слишком поздно. Она сидела здесь, разыскиваемая бог весть кем, посреди зловония скисшего молока, и не могла сделать ничего, кроме как безучастно слушать приемник.
— О-о-о, стойте-стойте! — перебил Джампер. — Что вы такое говорите, мистер Джон Доу? Это же чертовски странно. Почему адвокаты Кёртиса не зацепились за эту деталь со стрелком?
— Потому что они сочли это второстепенным. Либо не придали значения, либо просто отмахнулись, не знаю. Во время процесса эта тема вообще не поднималась.
— Да уж, не дай бог иметь таких защитников. Значит, вы думаете, что у того, кто прикончил убийцу, было что скрывать? Ну и что же это могло быть, например?
— Да откуда мне знать? Может, следы ружейного масла в кармане от пистолета, из которого застрелили Мими Янсен? Кто-то ведь должен был передать этому придурку оружие в последний момент, иначе как бы он его пронес? Я уверен, что О’Нила обыскивали самым тщательным образом, прежде чем впустить в зал. Или, например, тот, кто стрелял в О’Нила, внезапно спрятал у себя в кармане тот самый стакан из-под воды. Мы можем лишь гадать.
Догги закинула руки за голову. Живот сводило судорогой, мочевой пузырь отчаянно требовал облегчения, кишечник бунтовал. Всё её существо кричало: «Я хочу наружу!» Она судорожно глотала воздух ртом. Бугатти озвучил то, что нужно. Черт возьми, неужели кто-то там, на воле, кто способен отнестись к этому серьезно, услышал его слова? Судья, апелляционный комитет, хоть какой-нибудь полицейский? Она в отчаянии покачала головой. Почему Бугатти не рассказал обо всем этом раньше?
— Должен признать, мистер Джон Доу, вы выкатили отличный материал. Но почему только сейчас? — спросил Том Джампер. — Насколько мне известно, вы могли прийти к таким выводам еще несколько недель назад.
Догги согласно кивнула. Да, мог. Но ведь и она сама, и все остальные тоже могли бы додуматься до этого раньше! Черт, до чего же всё это омерзительно. Она в ярости топнула ногой по стальному полу и испуганно замерла от громкого гулкого звука. Стала прислушиваться. Снаружи было тихо. Двигатель грузовика ровно гудел на высоких оборотах.
Из маленького динамика донесся тяжелый, искаженный помехами вздох Джона Бугатти.
— Да, мог. Но лишь когда я понял, что слишком многие события — как тот же «Стрелок с крыш», о котором ты говорил, — вряд ли были случайностью, мой мозг начал работать в этом направлении.
— И мы можем сделать вывод, что было совершено преступление, нити от которого ведут на самые верха социальной лестницы.
— Да, по крайней мере, такой вывод напрашивается сам собой.
— А сейчас я поставлю следующую композицию, чтобы наши слушатели могли переварить этот сокрушительный апперкот по американской демократии. Только что мы слушали Джонни Кэша, а теперь перейдем к совершенно другой музыке, попутно меняя частоту вещания. Мы... — В этот момент в эфире раздался пронзительный электронный писк. — Секунду! — крикнул Джампер, после чего послышались чьи-то крики и шум борьбы.
— Что там происходит? — крикнул Бугатти своим искаженным голосом.
— Надо сматываться, вырубай пульт! — донесся панический крик Джампера.
Раздался резкий щелчок, и в динамике воцарился ровный белый шум.
Она сидела, тупо уставившись в темноту, пока ее тело сотрясала мелкая дрожь. Что случилось? Черт возьми, неужели они добрались и до Тома Джампера с Джоном Бугатти? Неужели она только что стала свидетельницей их ареста? Список преступлений режима пополнился еще одним пунктом. Так вот чем так усердно занимались ее бывшие работодатели! Вот почему ей не давали встретиться с президентом и держали в ее маленьком кабинете, запертой, как птица в клетке! Вот почему она теперь сидит на холодном стальном полу цистерны и слушает о сомнениях, которые — увы, слишком поздно — заговорили в пользу ее отца!
— Господи, мне нужно знать больше... мне нужно поговорить с Бугатти, — прошептала она, на ощупь разыскивая пластиковый пакет. Запустив туда руку, она нащупала статуэтку Будды, вытащила ее наружу и замерла в кромешной тьме, прислушиваясь к звукам снаружи.
В тот самый момент, когда они с характерным свистом обгоняли очередной грузовик, она со всей силы грохнула фигурку о стальной пол. Острый звон еще долго стоял в ушах, но уличный гул снаружи быстро поглотил его.
Она выудила из кармана мобильник, включила подсветку экрана и посветила вокруг. По всему дну цистерны были разбросаны гипсовые осколки статуэтки Будды. На мгновение Догги подумала о молоке, которое вскоре будет плескаться здесь, но тут же отогнала эту мысль. На молокозаводе подобное отфильтруют, ни один ребенок не подавится китайским Буддой. «Спокойно», — сказала она себе, ползая туда-сюда и отодвигая в стороны раскрошенные части статуэтки. Но там ничего не было. Много лет назад, в посольстве в Пекине, она видела, как Джон Бугатти сделал вид, будто прячет записку с номером телефона во рту статуэтки, и с самого начала знала, что это лишь притворство. Никакой записки не было. Просто не было.
Она легла на спину прямо на гипсовые осколки и стала молиться, чтобы молоковоз поскорее добрался до места. В голове носилось слишком много мыслей, тело требовало избавиться от отходов и пополнить запас сил. Кожа задубела от дрожи и холода. Ей было по-настоящему хреново — хуже, чем когда-либо в жизни.
«Что теперь?» — подумала она и вспомнила, как однажды один из ее любимых преподавателей в Гарварде застал ее плачущей после лекции. «Почему ты плачешь?» — спросил он. Всхлипывая, она объяснила, что голова забита до отказа и она совершенно не может разобраться в учебном материале. Он посмотрел на нее с той снисходительностью, какую позволяют себе лишь в общении с равными. «Господи, Догги, да это знакомо всем. В голове роятся мысли, и для новых уже нет места. Значит, пора как следует разобрать архив, верно?»
Сначала она не поняла, что он имеет в виду, но кивнула, когда он спросил, не приходится ли ей помнить помимо его предмета еще и многое другое. Только тогда до нее дошло, к чему он клонит. И вот теперь она снова лежала здесь, придавленная горем, требованиями собственного тела и ковровой бомбардировкой беспорядочных образов и мыслей, и, как тогда, понимала: архив необходимо разобрать. Прежде чем мыслить ясно, нужно выбросить из сознания всё несущественное. Она поднялась, доковыляла до дальнего конца цистерны, спустила брюки и присела. Там она оставалась, пока полностью не опорожнилась, прекрасно понимая, сколько работы ждет водителя, когда тот вернет машину в гараж. «Он получит еще пятьсот», — решила она и принялась очищать голову от мыслей в том порядке, в каком они возникали. Ночь она проведет у сестры Розали, а что делать дальше, покажет завтрашний день. О будущей жизни она больше думать не станет. Не будет цепляться за мечту о жизни с Уэсли. Она хотела быть с ним, но и здесь ей предстояло ждать, пока завтра или другой день не покажут, что ждёт их впереди. Послезавтра ее отца казнят — это совершенно точно, но ее вины в том нет. Это ужасно, однако одними мыслями ничего не изменить. Если казнь состоится, ему сделают инъекцию, и он не будет страдать — это главное. Возможно, ее поймают, но тогда она станет отбиваться — это тоже совершенно точно. Если ее посадят, когда-нибудь справедливость наверняка восторжествует. Она не могла и не хотела хранить страх в своем архиве. Она вообще не хотела испытывать никаких чувств — ни к себе, ни к кому-либо другому. Затем она натянула брюки, уселась рядом с транзисторным приемником и включила его. В ответ раздалось одно шипение.