Всё это было безумно интересно, но в конечном счете ровным счетом ничего не доказывало.
Он закрыл пятый файл и открыл шестой. Это был прямой эфир «Эн-би-си-4»: сначала в кадре развевались флаги в коридоре, а затем камера задрожала и заскользила по головам гостей. На долю секунды мелькнул красный рукав О’Нила, дергающий за шнур гобелена, после чего покрывало упало. Оператор навел фокус на картину и медленно повел объектив вдоль холста, словно пытаясь передать зрителям свое недоумение по поводу бездарности сего творения. Затем камера опустилась на лицо Мими Янсен, сделавшей шаг вперед. На мгновение показалось, что она едва сдерживает смех, но женщина быстро справилась с эмоциями, плотно сжав губы и часто моргая. Она едва заметно кивнула, скользнув взглядом по холсту, и снова чуть не прыснула. Т. невольно поймал себя на том, что повторяет ее мимику — удержаться было невозможно. Затем камера слегка отъехала назад: оператор явно пытался поймать лицо самого Янсена, чтобы запечатлеть его реакцию, но толпа была слишком плотной.
И именно в этот момент раздался крик — тот самый возглас О’Нила, о котором столько спорили. Голос был тонким и слабым, но из-за гула голосов гостей разобрать слова было невозможно, сколько бы Т. ни перематывал запись назад. Зато крики перепуганных гостей и истеричные команды охраны в следующую секунду после выстрела прозвучали отчетливо — толпа мгновенно хлынула назад, сбив оператора с ног. Камера кувыркнулась, на секунду в кадре замелькали смазанные силуэты, а затем объектив с силой приложился о пол и замер. Удивительно, как техника вообще уцелела после такого удара.
На этом запись обрывалась.
Он на мгновение задумался, пытаясь свести воедино все детали, но время было позднее, голова гудела от усталости, так что соображалось с трудом.
Т. Перкинс поднялся, швырнул еще пару дротиков в мишень, снова сел, сладко потянулся и открыл последний видеофайл.
«Невышедшие в эфир материалы. Оператор Марвин Гальегос, Эн-би-си-4», — гласила надпись крупными буквами. Это были десять минут хаотичных, смазанных кадров с упавшей на бок камеры.
Что ж, посмотреть их определенно стоило.
Он проснулся через несколько часов от телефонного звонка, способного поднять мертвого из могилы.
Он схватил трубку с тем же чувством омерзения, с каким берут в руки оторванную конечность на месте происшествия.
— Алло, — прохрипел он, пытаясь придать голосу бодрости. Часы показывали субботу, 28 марта, 05:27. Черт побери, прерывать его сладкий сон уже становилось дурной привычкой.
Он протер глаза. На экране ноутбука перед ним по-прежнему светился застывший кадр с последней видеозаписи Марвина Гальегоса. Ракурс был таким, какой ни один уважающий себя оператор не выбрал бы добровольно. В материалах дела значилось, что Гальегос был ранен и выронил камеру, так что на записи была видна лишь безумная мешанина из ног, ботинок и брюк. Прокурор назвал эти кадры сюрреалистическими и импрессионистическими, что на языке обывателя означало просто «абсолютно бесполезные».
Но какие бы термины ни употреблял Мортимер Делойт, Т. со своим практическим умом видел в этой картине четыре других понятия: натурализм, реализм, минимализм и — самое главное — плюрализм. Если смешать эти четыре подхода, вся картина переворачивалась с ног на голову. Нужно было лишь найти детали, точно их идентифицировать, сопоставить друг с другом — и тогда перед тобой откроются новые, неожиданные перспективы. Он посмотрел на застывший кадр и кивнул. Да, при правильном подходе можно было разглядеть истинную картину произошедшего. Похоже, прокурор Делойт мыслил слишком академически — сказывалось гарвардское образование.
— Эй, Т., ты меня слышишь? Это я, Доди! — раздался в трубке истошный крик помощницы. — Тебе нужно срочно приехать сюда, Т., проснись! Лео Маллиган совсем слетел с катушек. Ты понимаешь, о ком я!
Он с трудом разлепил веки. Сквозь жалюзи уже пробивался утренний свет.
— Лео Маллиган-старший? Его же выпустили недавно. Ты у его дома? Что там происходит?
В трубке послышались какие-то хлопки, а затем глухой стук.