Она выплакала все глаза, по ее темным щекам текли соленые слезы. Мо и Генри пытались ее успокоить, но тщетно, и в конце концов оставили ее в покое. Когда теряешь сына, нужно дать горю выплакаться, как резонно заметил Мо.
Она пересела за один из пустующих столов в дальнем конце зала и попыталась собраться с мыслями. Пять лет она во всем себе отказывала, копила каждую копейку — и всё впустую. Мечта о тихой и мирной жизни в деревне у сестры казалась ей будущим, но теперь это будущее рухнуло. Скромных сбережений вряд ли хватит даже на похороны Фрэнка, не говоря уже о выкупе под залог. Что ей делать? Что ей, черт возьми, теперь делать? Всю жизнь она тянулась из последних сил, стараясь ни перед кем не быть в долгу и всегда откладывая грош на черный день. Но что делать теперь, когда чернее дня уже быть не может, а денег нет? Она совершенно не знала, как выкарабкаться из этой ямы.
Она подняла глаза на Мо: тот сочувственно качал головой за стеклянной перегородкой. Возможно, Мо помог бы ей. Конечно, помог бы, будь у него такая возможность. И Генри тоже. Но они и сами были на мели, она это прекрасно понимала, как и все ее знакомые. За свои сорок восемь лет она повидала немало трудностей, но никогда еще безденежье не прижимало ее к стене столь безжалостно.
— Могу я пойти домой, Мо? — спросила она по селектору, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — В понедельник я отработаю сверхурочно.
Прижимая к себе сумочку, она протиснулась сквозь толпу протестующих перед аптекой сети «Янсен» на 14-й Восточной улице. «Здесь отовариваются только предатели родины», — гласили плакаты в руках пикетчиков. Копы даже не пытались их разогнать — они просто держали узкий коридор на случай, если у кого-то из покупателей хватит смелости бросить вызов толпе и войти внутрь. Так продолжалось уже несколько недель. Если кто и нес колоссальные убытки из-за чрезвычайного положения, так это сам президент — тут спорить не приходилось. Так что хору разгневанных акционеров, чьи активы стремительно обесценивались на бирже, стоило бы попридержать языки.
На перекрестке Четвертой авеню и Бродвея толпа неистовствовала. Сотни горожан собрались здесь, задрав головы к крышам и соревнуясь в кровожадной фантазии о том, что нужно сделать с трупом «нью-йоркского снайпера». Несмотря на дикость их криков, это не казалось чем-то неуместным. Ньюйоркцы всегда сплачивались в едином эмоциональном порыве, даже в самом яростном, а эмоции сейчас зашкаливали у всех.
Розали посмотрела вдоль улицы в сторону Центрального вокзала, высившегося на фоне уродливого надгробия небоскреба «Метлайф». Насколько она знала, экспресс «Асела» долетал до Вашингтона меньше чем за три часа. Билет обойдется ей во все наличные, что были при себе, но ключ к спасению ее сыновей лежал именно там. Ей нужны деньги, и Догги должна их одолжить. Пара тысяч долларов для нее — сущая мелочь.
Розали взглянула на свои простенькие часы. Было всего два часа дня. Значит, самое позднее в шесть вечера она уже сможет войти в кабинет к Догги.
Оставив ликующие крики толпы позади, она побрела мимо фургонов ФЕМА к пропускному пункту вокзала. «Когда приеду в Вашингтон, попрошу охрану вызвать ее к воротам Белого дома, — лихорадочно соображала она. — Она наверняка сейчас на работе. Охранник ее позовет, она точно обрадуется мне. Займу у нее тысячи две, а лучше четыре, и до полуночи успею вернуться обратно. Из поезда позвоню дежурному на Баркли-авеню, узнаю, как быть, смогу ли забрать мальчиков сегодня вечером. Спрошу, как поступить с телом Фрэнка». Она во все глаза смотрела на солдат, досматривавших сумки пассажиров на входе, лишь бы хоть на секунду отвлечься от страшного видения: ее средний сын лежит, холодный и одинокий, на каталке в морге. Она буравила взглядом их суровые лица, готовая уцепиться за любую деталь, способную удержать ее от истошного крика.
Она направилась к ближайшему терминалу и протянула сумку двоим солдатам, преградившим ей путь.
— Вашу бронь билета, мэм. Предъявите, пожалуйста.
Одно короткое слово — и призрак Фрэнка снова встал перед глазами. Холодное тело, остекленевший взгляд, его тихий смех, когда-то очень давно способный удержать ее мужа-тирана от побоев. «Бронь!» — сказали они. Жестокая реальность с размаху ударила ее по лицу. Она видела блокпосты и отлично понимала, что проезд закрыт. Она слышала, какие жуткие вещи творятся вокруг. Чувствовала запах горелой резины от баррикад на Бринсмейде и Хантингтоне. Как она могла надеяться, что в этом безумии хоть что-то работает как надо? Как она могла всерьез поверить, будто может просто сесть в поезд до Вашингтона и явиться к Догги с протянутой рукой? Она ведь даже не набралась смелости отправить бедной девочке короткое письмо со словами поддержки, когда арестовали ее отца. Пальцем о палец не ударила. С чего она вообще взяла, что для нее сделают исключение?