Она подумала было набрать добавочный номер Уэсли, но передумала. Ей не хотелось подставлять его. Хотя в такие дни вряд ли кто-то думал о карьере, любые контакты с ней сейчас могли сильно навредить — она прекрасно это понимала. И если она хотела получить его помощь в этом круглосуточно прослушиваемом мавзолее, нужно было действовать скрытно. Никаких телефонных звонков.
Она поднялась со своего места, сунула под мышку папку для документов и быстро, целеустремленно пошла мимо замерших в тревоге кабинетов в сторону владений Уэсли. От его кабинета до самого сердца Овального кабинета, где в этот момент наверняка находился президент Янсен, было от силы метров тридцать. Ей предстояло пройти сквозь заслон из серых и черных пиджаков и настороженных взглядов, и каждый из этих людей считал её грязью под ногами. Но Догги покрепче прижала папку к боку и смотрела только вперед. В конце концов, пресс-служба была её непосредственным местом работы, и кто знает, какую важную информацию она раскопала и какую ценность она могла иметь для Уэсли Бэрфута? Главное — излучать уверенность, будто у нее на руках есть исчерпывающий ответ на любой вопрос. Это всё, что требовалось. Ну и чтобы Уэсли оказался на месте.
Перед дверью Уэсли ее остановили двое широкоскулых мужчин с густыми бровями. Они привычно обыскали её, заглянули в папку и спросили, почему она не ждет в своем кабинете, как было велено. Охранники в упор уставились на ее упрямо сжатые губы, когда она ответила, что обязательно вернется на место, но сначала они могли бы, черт возьми, дать ей сделать свою работу, чтобы Уэсли Бэрфут и президент получили материалы, которых так ждут. После этого она еще двадцать минут простояла у двери с папкой под мышкой под прицелом взглядов, готовых мгновенно распознать, не прячет ли она, вопреки всему, какое-нибудь смертоносное оружие в складках своего сатанинского женского естества.
Уэсли сам не вышел. Из его кабинета вышли двое мужчин, и только тогда её пригласили войти. Он сидел за столом, обхватив руками чашку с утренним кофе, и сам на себя не был похож — вылитый школьник, которого оставили на второй год. Он попытался ей улыбнуться, но не смог.
— Ну и жуть тут сегодня творится, черт меня дери! — сказала она.
Он кивком головы подтвердил ее слова.
— Значит, ты уже в курсе.
— В курсе чего?
Он слегка опустил голову.
— А, значит, нет. — Он глубоко вздохнул. — Ладно, все равно через минуту объявят, так что к черту субординацию. Дональд Беглаубтер мертв. — Он посмотрел на нее почти виновато, пока она нащупывала подлокотник приставного стула и опускалась на него.
— О нет, только не говори, что это правда, Уэсли!
Он уставился в стол.
— К сожалению, правда. Дональд погиб на месте во время вчерашнего покушения.
— Боже мой… — На шее и груди Догги мгновенно выступил холодный липкий пот. Один из ее лучших друзей за последние годы мертв, а Уэсли сидит перед ней и делает вид, будто сам только что узнал. Но как такое возможно? Черт возьми, он же пресс-секретарь Белого дома! Если исполняющий обязанности директора по коммуникациям погиб, Уэсли должен был узнать об этом первым. Кто еще займется делами Дональда, когда Лэнс Бёртон и без того по горло занят обязанностями главы аппарата? Голова у нее пошла кругом.
— Нет, этого не может быть. Черт побери возьми, мы все вчера весь день были здесь! Как можно было скрывать такое столько времени? Тут что-то не так. Тебе же наверняка сообщили об этом еще вчера, почему ты мне ничего не сказал?
— Поверь мне, Догги, я ничего не знал. Мне сообщают далеко не всё. — Он присел перед ней на корточки. — Я правда не знал. — Он попытался поймать её взгляд, но она сейчас просто не могла ни на кого смотреть.
— Зачем ты пришла, Догги?
Она судорожно сглотнула, пытаясь выдавить хоть слово.
— Ох, Уэсли, мне нужно к Янсену. Ты можешь мне помочь? — Она закрыла лицо руками. — Боже, Янсен должен отложить казнь моего отца! Отец, возможно, ни в чем не виноват, Уэсли, я верю в это все сильнее, но у меня слишком мало времени, чтобы доказать это. Т. Перкинс работает над делом, но нам нужно время. — Она схватила его за руки. — Уэсли, послушай, ты должен мне помочь, слышишь?
Он посмотрел на нее грустными глазами, и этот взгляд не сулил ничего хорошего.
— Я не могу, Догги, — сказал он.
Эти слова словно сдавили ей горло, комната показалась тесной смирительной рубашкой. Холодный пот на груди заструился ручьями. Неужели именно так чувствуешь себя, когда тебе в лицо швыряют смертный приговор? «Я не могу, Догги» — и всё. О чем он, черт возьми, говорит?
— Но ты хотя бы попробуй! — взмолилась она.