Он поднял с пола несколько рамок с фотографиями и перевернул их. На одном снимке молодая семья стояла в обнимку. Жена Лео была писаной красавицей — неудивительно, что мужчины толпами бегали за ней, умоляя о взаимности. Мальчик между ними выглядел милым, с мягким открытым взглядом. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать — всего за несколько лет до того, как отец на его глазах зверски убьет мать, и за пару лет до того, как этот невинный ребенок сбежит из дома и станет альфонсом при богатых одиноких дамах. Разве можно было вообразить подобное в тот чудесный солнечный день, когда делался этот снимок? Т. держал фотографию перед собой, вглядываясь в глаза троих людей. Убийцы, который теперь тоже мертв; женщины, которой вскоре суждено было получить смертельный удар бейсбольной битой по лицу; и мальчика, который исчез, сменил имя и начал новую, хочется верить, лучшую жизнь. Эти детские глаза, чей внутренний свет давно угас; эти беззаботные губы, которые тогда еще умели улыбаться. Разве мог этот мальчик быть в чем-то виноват? Что имел в виду Лео?
Затем он перевернул следующую рамку, и по спине у него пробежал холодок. На этом снимке мальчик был уже постарше, черты его лица округлились, но глаза были яростно зачеркнуты черным маркером. Он взял третью фотографию — и там глаза подростка были замараны. Мальчику на фото было около пятнадцати лет — должно быть, снимок сделали незадолго до того, как отец расправился с матерью. Т. покачал головой и попытался оттереть чернила пальцем. С глянцевого стекла они сошли без особого труда.
Когда из-под чернил проступили глаза мальчика, Т. впился в них взглядом и почувствовал, как во рту у него пересохло. Ему показалось, будто этот подросток сейчас стоит прямо перед ним, живой и реальный. Достаточно было мысленно прорисовать вокруг этих глаз сетку мелких морщин, чтобы портрет стал завершенным. Т. затаил дыхание. «Боже мой», — пронеслось у него в голове. Ведь он знал это, знал всегда! Черт побери, эта мысль давно крутилась у него на уме, не давая покоя и вызывая смутное беспокойство, но почему же он раньше не мог связать одно с другим?
Он поставил рамку на стол и сделал шаг назад, не отрывая взгляда от глаз мальчика. Если смотреть на снимок издалека, сомнений практически не оставалось. Мальчик, на чьих глазах отец убил мать, малолетний жиголо, продававший свое тело за доллары, ушел очень далеко от этих убогих комнат. Сегодня его знали все — до единого человека в этой терзаемой кризисом стране. Звали и имели о нем свое мнение. Это был Томас Сандерленд, вице-президент Соединенных Штатов, человек, стоявший в самом эпицентре чудовищного хаоса, в который американское руководство ввергло собственную страну. Это был он.
Т. Перкинс перевернул еще одну рамку и снова увидел знакомое лицо. Затем третью, четвертую — сомнений быть не могло.
В проеме полуразрушенной стены показались эксперты-криминалисты, пытаясь о чем-то спросить шерифа, но Т. нетерпеливо отмахнулся от них, пробурчав, что они могут работать самостоятельно. Он принялся выдвигать один ящик за другим, перерывая их содержимое. Перебирал старые пыльные кипы бумаг, сам толком не зная, что ищет. Повсюду ему попадались реликвии ушедшей эпохи — времени, которое безумный старик всей душой мечтал вернуть назад.
Т. Перкинсу это чувство было знакомо. Его собственная жена тоже отличалась буйным нравом, но он любил её всем сердцем и до сих пор отчаянно скучал по ней каждое утро, когда солнце освещало пустую половину постели.
Узкая дверь в конце столовой вела в крошечную детскую. Стены здесь потемнели от сырости и времени, но комната всё еще хранила следы пребывания мальчика, который рос тут много лет назад. Т. огляделся. На полке выстроились миниатюрный бюст президента Томаса Джефферсона, воздушный змей из папиросной бумаги, а на стенах висели плакаты из молодежных журналов с Дэвидом Боуи, Элисом Купером и юной Урсулой Андресс с обнаженной грудью и влажным блеском на губах. Кровать была взъерошена, словно хозяин покинул ее только сегодня утром, а под матрас наспех засунули журналы «Пентхаус». Этот подростковый беспорядок едва ли вязался с образом человека, которого вице-президент страны хотел бы видеть в своем прошлом. И тем не менее именно здесь, с видом на бескрайние кукурузные поля, под крышей дома, где отец нещадно вкалывал ради куска хлеба и пытался укротить собственных демонов, и ковался характер Томаса Сандерленда.
Выйдя в прихожую, Т. наткнулся на висевшие на вешалке куртки, изорванные пулями в клочья. Он обыскал карманы, мимоходом пнул груду обуви, разбросанную в беспорядке по полу. У стены под треснувшим зеркалом стояла спортивная сумка, которая никак не вписывалась в общую атмосферу этого законсервированного во времени дома. Она была ярко-красной, с современным броским логотипом — значит, веяния нового века всё же коснулись жизни Лео Маллигана. Т. осторожно расстегнул молнию и заглянул внутрь: там лежало белое полотенце с надписью «Собственность исправительно-лечебного центра Мэрион». Видимо, администрация решила, что это меньшее, что можно подарить старику на выписку.