Он попытался поймать обеспокоенный взгляд Лэнса Бёртона:
— Думаешь, пронесет, Лэнс? Есть хоть какой-то шанс избежать провала? Как ты можешь быть уверен, что за нами самими сейчас не следят? — Он со страхом уставился на закрытую дверь, ведущую в центр коммуникаций, ожидая, что в любую секунду ее вышибут ищейки Бена Кейна.
Бёртон лишь пожал плечами. Видимо, этот риск он не брал в расчет и уж точно не собирался из-за него паниковать.
— Послушай лучше, — прервал он Уэсли.
На экране, в кабинете Сандерленда, они сидели друг напротив друга, неторопливо помешивая кофе. Спины прямые, движения уверенные и спокойные. Никакого волнения, никаких недомолвок или колебаний. Глядя друг другу в глаза, они хладнокровно планировали, как затянуть удавку. Как перекрыть внешнее влияние на события в стране и заглушить спутниковые каналы связи. Как запустить в Интернет разрушительные вирусы и парализовать его. Как заблокировать и подчинить себе все телекоммуникационные сети. И всё это — попивая свежий кофе и вальяжно развалившись в мягких кожаных креслах. У Министерства внутренней безопасности план действий был готов, а министр обороны уже принял необходимые военные меры. Уэсли и Лэнс понимали: развязка — дело считаных дней. Они видели, как Томас Сандерленд налил себе бокал коньяка и потребовал решительных действий. Видели, как внимательно слушал его президент Янсен, и как постепенно разглаживались глубокие морщины на его лбу.
Он казался довольным. Всё сводилось к тотальному контролю.
В голове Уэсли зароились мрачные, гнетущие думы. Ему казалось, будто он только что выслушал собственный смертный приговор. Словно его тело окончательно сдалось под натиском изнурительной болезни, а все священные узы любви были разорваны и растоптаны.
— Что нам делать? — спросил он так тихо, что Бёртон услышал его лишь каким-то чудом.
— Вот именно, Уэсли. — Бёртон шумно раздул и без того широкие ноздри, словно стараясь насытить мозг кислородом. — Как раз об этом нам и предстоит поговорить.
Глава 26
Пока они ехали по обшарпанным кварталам Нью-Джерси, Догги пыталась дозвониться на мобильный Т. Перкинса. Было около половины четвертого дня в субботу, и она уже начинала впадать в отчаяние. Чем таким занят Т., что до него никак не получается дозвониться?
Тем временем Олли Бойс Хенсон сидел рядом с ней, раскачиваясь из стороны в сторону и не отрывая взгляда от прохожих женщин, словно это были первые нормальные девицы, которых он видел в своей жизни, а Вашингтон, округ Колумбия, был начисто от них очищен.
Она попросила высадить её в паре сотен метров от улицы, где жила Розали, свято веря в то, что чем меньше он знает о её конечном пункте назначения, тем для неё же лучше. Затем она вручила ему обещанные две с половиной тысячи долларов и велела избавиться от этой развалюхи.
В знак согласия он ткнул указательным пальцем вверх, поправив свои дреды. Широченная ухмылка на его лице наглядно демонстрировала, насколько он доволен жизнью, и на то у него имелись все основания. За две с половиной тысячи долларов он мог получить всё, чего его душа желала: пару косяков у кузена, светящиеся кроссовки «Джордан» и, уж конечно, парочку фигуристых и безотказных девиц, которые гарантированно затмили бы тех, на кого он только что пускал слюни в Нью-Джерси. Да, он уезжал по-настоящему счастливым человеком; он вдавил педаль газа в пол и скрылся в направлении северной части Бронкса.
Какое-то мгновение она стояла на тротуаре, внезапно ощутив непривычный укол зависти. Ей подумалось, что если бы жизнь можно было начать сначала, она бы постаралась прожить ее так же просто, как Олли Бойс Хенсон.
Догги полагала, что знает, к чему готовиться, но убожество и нищета на улице Розали её потрясли. Конечно, на её родине бывали места и похуже — трейлерные парки с грязными ребятишками, замусоренными дворами и жестянками вместо домов, вопившими о неверном жизненном выборе и надвигающейся беде, но это унылое, серое, как склеп, величие мегаполиса ощущалось совсем по-другому, куда более осязаемо.
От главного проспекта до подъезда Розали было всего метров сто, но с каждым шагом внутри неё рос страх. Не страх перед нападением или тем парализующим чувством, которое порождает беспомощность, а страх перед неизвестностью и опасностью, сочившейся из каждой щели этих бетонных джунглей.