— Господи, мне нужно знать больше... мне нужно поговорить с Бугатти, — прошептала она, на ощупь разыскивая пластиковый пакет. Запустив туда руку, она нащупала статуэтку Будды, вытащила ее наружу и замерла в кромешной тьме, прислушиваясь к звукам снаружи.
В тот самый момент, когда они с характерным свистом обгоняли очередной грузовик, она со всей силы грохнула фигурку о стальной пол. Острый звон еще долго стоял в ушах, но уличный гул снаружи быстро поглотил его.
Она выудила из кармана мобильник, включила подсветку экрана и посветила вокруг. По всему дну цистерны были разбросаны гипсовые осколки статуэтки Будды. На мгновение Догги подумала о молоке, которое вскоре будет плескаться здесь, но тут же отогнала эту мысль. На молокозаводе подобное отфильтруют, ни один ребенок не подавится китайским Буддой. «Спокойно», — сказала она себе, ползая туда-сюда и отодвигая в стороны раскрошенные части статуэтки. Но там ничего не было. Много лет назад, в посольстве в Пекине, она видела, как Джон Бугатти сделал вид, будто прячет записку с номером телефона во рту статуэтки, и с самого начала знала, что это лишь притворство. Никакой записки не было. Просто не было.
Она легла на спину прямо на гипсовые осколки и стала молиться, чтобы молоковоз поскорее добрался до места. В голове носилось слишком много мыслей, тело требовало избавиться от отходов и пополнить запас сил. Кожа задубела от дрожи и холода. Ей было по-настоящему хреново — хуже, чем когда-либо в жизни.
«Что теперь?» — подумала она и вспомнила, как однажды один из ее любимых преподавателей в Гарварде застал ее плачущей после лекции. «Почему ты плачешь?» — спросил он. Всхлипывая, она объяснила, что голова забита до отказа и она совершенно не может разобраться в учебном материале. Он посмотрел на нее с той снисходительностью, какую позволяют себе лишь в общении с равными. «Господи, Догги, да это знакомо всем. В голове роятся мысли, и для новых уже нет места. Значит, пора как следует разобрать архив, верно?»
Сначала она не поняла, что он имеет в виду, но кивнула, когда он спросил, не приходится ли ей помнить помимо его предмета еще и многое другое. Только тогда до нее дошло, к чему он клонит. И вот теперь она снова лежала здесь, придавленная горем, требованиями собственного тела и ковровой бомбардировкой беспорядочных образов и мыслей, и, как тогда, понимала: архив необходимо разобрать. Прежде чем мыслить ясно, нужно выбросить из сознания всё несущественное. Она поднялась, доковыляла до дальнего конца цистерны, спустила брюки и присела. Там она оставалась, пока полностью не опорожнилась, прекрасно понимая, сколько работы ждет водителя, когда тот вернет машину в гараж. «Он получит еще пятьсот», — решила она и принялась очищать голову от мыслей в том порядке, в каком они возникали. Ночь она проведет у сестры Розали, а что делать дальше, покажет завтрашний день. О будущей жизни она больше думать не станет. Не будет цепляться за мечту о жизни с Уэсли. Она хотела быть с ним, но и здесь ей предстояло ждать, пока завтра или другой день не покажут, что ждёт их впереди. Послезавтра ее отца казнят — это совершенно точно, но ее вины в том нет. Это ужасно, однако одними мыслями ничего не изменить. Если казнь состоится, ему сделают инъекцию, и он не будет страдать — это главное. Возможно, ее поймают, но тогда она станет отбиваться — это тоже совершенно точно. Если ее посадят, когда-нибудь справедливость наверняка восторжествует. Она не могла и не хотела хранить страх в своем архиве. Она вообще не хотела испытывать никаких чувств — ни к себе, ни к кому-либо другому. Затем она натянула брюки, уселась рядом с транзисторным приемником и включила его. В ответ раздалось одно шипение.
— Ладно, — сказала она вслух. — С архивом разобрались. Теперь за работу.
Ей нужно было восстановить перед глазами сцену в переходе отеля в Вирджиния-Бич как можно яснее, поэтому, несмотря на кромешную тьму, она крепко зажмурилась, чтобы сосредоточиться.
В тот роковой вечер в отеле Вирджиния-Бич она вместе со всеми VIP-гостями направлялась к переходу, держа Бугатти под руку, и чувствовала себя безмерно счастливой. Всё складывалось как надо. Янсен победил на выборах, за окнами падал белый снег, устроенный отцом прием был великолепен и удался на славу, несмотря на отдельные приступы дурного вкуса в оформлении интерьера; в остальном всё было прекрасно. Она чувствовала тепло руки Бугатти, а прямо перед ней шли вереницей сенаторы с женами. Через несколько недель ей предстояло начать работу в Белом доме, и все мечты вдруг предстали перед ней сияющими, ясными и реальными.