— Встретимся в Каире шестого октября! — громче повторил Шон.
— Договорились, — протрещало на том конце.
«О каком, к черту, Каире они толкуют?» — подумал Джон, чувствуя, как мотоцикл начинает плавно замедлять ход.
— Через десять секунд! — крикнул Шон в передатчик. Джон инстинктивно вжался в его спину всем телом. Странно, но страх прошел. Похоже, его нервная система просто отключилась от перегрузки.
Он услышал завывание полицейских сирен за секунду до того, как байк ушел в занос. Шон зажал тормоза до упора, заднее колесо потащило юзом по асфальту под резкий запах жженой резины. На мгновение они поехали боком, так что Джон отчетливо разглядел фары патрульных машин примерно в сотне метров впереди. Затем мотоцикл выровнялся. Его пару раз качнуло из стороны в сторону, после чего Шон снова резко нажал на тормоз. Ощущение было такое, будто они сейчас оба перелетят через руль. Шон отпустил тормоза и круто завалил байк набок, уводя его к самой кромке обочины.
Далеко в полях Джон заметил редкие огоньки. Наверное, на окрестных фермах уже вовсю шла утренняя дойка коров. В детстве ему самому не раз приходилось помогать дяде с этим делом. Проклятая рань. Не для него такая жизнь, подумал он в те секунды, которые считал последними в своей жизни. Но тут мотоцикл резко выровнялся и замер на месте.
В ту же секунду мимо них с ревом пронесся их пикап сопровождения. Он услышал одновременный визг тормозов и выстрелы. Это были не просто хлопки — гремели настоящие взрывы, причем спереди, с той стороны, где стояли патрульные машины, доносилось то же самое. На краткий миг всё шоссе словно связали огненные нити трассирующих очередей, а затем — как раз в ту секунду, когда Шон снова дал газу, — все три полицейские машины взлетели на воздух в ослепительном море огня.
Пикап застыл поперек дороги всего в тридцати метрах от пылающего ада. Из салона выскочили двое парней и дали по полицейским машинам несколько коротких очередей из автоматов, после чего Шон отпустил сцепление. Ему понадобилось не больше десяти секунд, чтобы лавируя объехать горящие остовы машин и проскочить мимо парней, добивавших копов сзади. Джон отчетливо разглядел, как запертые внутри патрульных автомобилей полицейские в отчаянии пытались выбить лобовые стекла, пока пламя полностью не поглотило их.
Это было чистое, хладнокровное убийство.
Они не проронили ни слова, пока Уайтс-Ферри-Роуд не свернула круто к реке и живописная тополиная аллея не укрыла их в своих весенних, пробуждающихся от ночного сна объятиях.
— Вон, они уже идут за нами, видишь? — Шон указал рукой на гладь воды.
Да, так и было. Канатный паром уже отчалил от Мэрилендского берега на том конце Потомака и медленно двигался в их сторону.
Когда-то давно Джон уже переправлялся здесь. Это было золотой осенью, когда листва на деревья полыхала всеми мыслимыми красками, и казалось, что нет на этой земле места прекраснее и безопаснее.
Глава 33
Вся заваруха в блоке смертников началась, когда они поймали Бада и бесцеремонно бросили его обратно в камеру. Кое-кто истошно орал от досады, что сорвалась столь немыслимая попытка побега, но подавляющее большинство подхватило этот бунт просто потому, что их ненависть ко всему и ко всем — а может, прежде всего к самим себе — не находила иного выхода. Всего за пять минут блок превратился в кромешный ад: заключенные неистово пинали стены камер, яростно бились о железные решетки, а вопли, крики и полные злобы ругательства висели в воздухе, точно плотный заградительный огонь.
Надзиратели быстро сориентировались и притащили пожарные рукава к камерам, где бушевали сильнее всего. Каждый раз, когда мощная струя воды била сквозь решетку, слышался шлепок человеческого тела о стену. Остальных это не останавливало, но по мере того как очередь доходила до них, пыл бунтовщиков всё же угасал.
Дэрил кричал Баду, чтобы тот отдал ему обещанные сигареты, но Бад в конце концов просто забился в самый угол, чувствуя, как боль пускает глубокие корни в его душе. Теперь надеяться было больше не на что. Оставались лишь считаные часы и тупая боль; все жизненные пути были отрезаны. Т. Перкинс кричал ему не падать духом. Но именно это он и сделал.
В шесть часов следующего утра блок смертников снова проснулся после нескольких часов затишья. Кое-кто из ополченцев у входной двери принялся выкрикивать лозунги, другие затянули песни, славящие Муни Куэйла как следующего президента страны в эпоху, когда всё снова вернется на круги своя. Времена, когда американцы снова смогут ходить с высоко поднятой головой, как пелось в их песне. А некоторые из них орали, что во всем виноват Бад Кёртис — якобы из-за него им отравили последние дни жизни. За эту тираду они получили очередную порцию ледяной воды из шлангов, и после этого Бад физически ощущал их молчаливую ненависть, сидя на своей стальной койке, где ему оставалось провести еще двадцать три часа, прежде чем у него отнимут его жалкую жизнь.