— Что ты натворила? — спросила она, прищурившись, и сунула деньги в карман халата.
— Напала на нашего вице-президента.
— Он подох? — поинтересовалась она.
— Нет, жив-здоров, ничего с ним не случилось.
— Можешь оставаться здесь только до рассвета, потом уберешься.
Догги кивнула.
— Здесь небезопасно, — добавила старуха. — Ополченцы уже дважды врывались в дом. Они прячутся в лесах за усадьбой.
— Они вас тронули?
— Господь с тобой! Ополченцы? Да нет, опасаться нужно солдат. Вчера они приехали и перерезали телефонные провода. Думают, небось, что мятежники рано или поздно заявятся сюда, и они правы — те заявятся. — Она прислушалась. — Слышишь? Опять стреляют. На этот раз ближе, чем вчера.
Догги на секунду затаила дыхание, но ничего не услышала. У старухи, должно быть, был слух как у добермана.
— Военные велели мне убираться отсюда куда-нибудь еще, — продолжала она. — Да куда, к лешему, мне идти? В округе у меня никого не осталось, совсем никого, а обратно в Нью-Йорк я ни за что не вернусь — это дьявольский город. Хуже Содома и Гоморры, истинно так, и всегда им был, аминь! Так что я остаюсь здесь. Во имя Иисуса, Господа моего и Спасителя.
В дверь постучали. Это был водитель молоковоза.
Он со злостью посмотрел на Догги и протянул ей пачку денег:
— Вот твои две тысячи. Шестьсот долларов я забираю себе в качестве компенсации. Ищи другого дурака, который тебя повезет. Я с тобой связываться не желаю.
Она попыталась всучить ему деньги обратно:
— Но я не могу! Кто мне здесь поможет? Послушай, мне очень жаль. Правда, мне безумно жаль. Прости меня, прости, но я просто не могла больше терпеть, ты же должен меня понять! Я просидела в этой бочке бог весть сколько часов, разве нет?
— Ищи другого, — отрезал он. Повернувшись к Джозефин, он спросил, не одолжит ли она ему инвентарь для уборки цистерны.
— Сколько тебе нужно? — Догги умоляюще посмотрела на него и снова полезла за деньгами в свой пакет.
— Да плевать мне на твои деньги, я тебя не повезу. — С этими словами он забрал у Джозефин ведро со шваброй и скрылся в сырой ночной прохладе, направляясь к люку цистерны.
Догги сидела за столом, уставившись в чашку с некрепким чаем, и лихорадочно соображала, как ей быть дальше.
— Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто согласился бы отвезти меня в Вашингтон после окончания комендантского часа?
Джозефин покачала головой.
— Солдаты перерезали провода, значит, связи вообще нет? — спросила она. — И мобильника тоже?
Старуха лишь усмехнулась. На этом тему можно было считать закрытой.
Догги прикусила губу. Те, кто за ней охотится, наверняка знают, что у нее мобильник Фрэнка Ли. В этом она была уверена на все сто процентов. Два часа назад она позвонила дяде Дэнни, думая, что это безопасный нейтральный номер, а он оказался сожителем Бугатти. Догги не знала всех тонкостей работы спецслужб по прослушке в условиях чрезвычайного положения — в Белом доме об этом не распространялись, — но за таким влиятельным журналистом, как Джон Бугатти, слежка должна быть тотальной. А если так, значит, кто-то в системе теперь точно знает, что она назначила Бугатти встречу в чайной на Восьмой улице в Вашингтоне сегодня днем. И эти люди также в курсе, что прямо сейчас она находится где-то на юге Вирджинии. Зачем еще мобильнику звонить сразу после ее разговора с дядей Дэнни? Кто бы это мог быть? Розали не стала бы звонить посреди ночи, да и этот номер знала только она... ну, или еще кто-то. Конечно, это мог быть какой-нибудь приятель Фрэнка Ли, но Догги в это не верила. Деннис же ясно сказал, что Фрэнк телефоном не пользовался. С чего бы кому-то вдруг ему звонить?
Нет, горькая правда заключалась в том, что ее разговор прослушали. А этот входящий звонок был сделан лишь с одной целью — засечь ее точные координаты. Конечно же. Именно так они и работают. Это их прямая обязанность. Вопрос лишь в том, успели ли они получить то, что хотели. Запеленговали ли они ее?
Она попыталась расслабиться.
«Успокойся, черт побери», — приказала себе Догги. Откуда им знать, что она прячется именно у сестры Розали? Это невозможно. Самое большее, что они могли выяснить, — это то, что она добралась до юга Вирджинии. А «юг Вирджинии» — понятие весьма растяжимое. Даже слишком.