— Есть ли вероятность, что Кёртис пойдет на сделку со следствием и признает вину?
В этом был весь Лэнс Бёртон — мастер задавать риторические вопросы. Но кто-то же должен был озвучить очевидное.
Сандерленд отложил документы в сторону:
— Нет. Да и с какой стати? Он уже два месяца сидит в одиночной камере без права выхода под залог и упорно заявляет о своей невиновности каждому, кто готов слушать. Он прекрасно знает свои права и законы, поэтому будет молчать до последнего. К этому нам и стоит готовиться.
Уэсли посмотрел на президента. Тот слушал доклад со спокойным и сосредоточенным выражением лица, но его былой фирменный блеск в глазах пропал. Огонь в них окончательно угас.
— Хорошо, пока оставим эту тему, — произнес президент и нажал кнопку селектора, вызывая секретаря. — Как я уже говорил вам неделю назад, в последнее время я работал над проектом реформы судебной системы страны. И теперь у меня готов черновик. — Он кивнул на открывшуюся дверь, в которую вошла секретарша со стопкой отпечатанных документов. — Я попрошу вас изучить этот текст самым внимательным образом. Встретимся здесь же через два часа.
Присутствующие молча наблютали за тем, как секретарша раздает папки.
— Значит, реформу образования и налоги пока откладываем? — уточнил Дональд Беглаубтер, принимая тонкую папку, на каждой странице которой красовался жирный красный штамп «Совершенно секретно».
Брюс Янсен кивнул:
— Да. Это дело имеет абсолютный приоритет.
Спустя пять минут после того, как Уэсли погрузился в чтение президентского проекта, он встал из-за стола, подошел к двери и плотно закрыл ее. Его охватило гнетущее, липкое чувство тревоги. Он почувствовал, как учащается пульс, а к лицу приливает жар. Ослабив узел галстука, он снял пиджак, небрежно бросил его на спинку стоявшего в углу дизайнерского кресла и снова сел за стол.
Перед ним лежал проект указа о введении чрезвычайных мер по поддержанию правопорядка в американском обществе, и ничего подобного ему еще видеть не приходилось. «Неужели министр юстиции Стивен Ловелл приложил руку к этому бреду?» — подумал он. Верилось в это с трудом.
Он сделал несколько глубоких вдохов. В своем новогоднем обращении президент обронил фразу о «радикальных переменах». Тогда, как заметил Уэсли, эти слова насторожили многих. Но сейчас они казались слишком мягкими.
Как и всё, что выходило из-под пера Янсена, проект был написан безупречным слогом — лаконично и убедительно. Сразу чувствовался фирменный стиль автора, выдающий незаурядный интеллект. В первых абзацах президент емко описывал моральное разложение американского общества, разгул уличного насилия и неконтролируемую деятельность как криминальных банд, так и незаконных военизированных формирований. Затем он обрушивался с жесткой критикой на оружейное лобби, суды и популистов-конгрессменов. На первый взгляд это казалось банальной констатацией фактов, но за этим следовала резолютивная часть, занимавшая четыре страницы из пяти. И от этого чтения у Уэсли поползли мурашки по спине. Президент предлагал нанести сокрушительный удар по фундаментальным конституционным правам граждан. Предложения были столь радикальны, что попади они в прессу — и неминуемый импичмент вместе с крахом всей администрации был бы гарантирован.
У Уэсли волосы встали дыбом от осознания масштабов катастрофы. Он, тридцатичетырехлетний парень из Соломонса, штат Мэриленд, сидел в своем кабинете и читал предложения о введении мер, против которых американские законодатели отчаянно боролись на протяжении двух столетий. Ускоренная процедура приведения в исполнение смертных приговоров, жесточайшие ограничения на продажу боеприпасов, тотальная ревизия избирательного законодательства — и это была лишь верхушка айсберга. Предлагалось такое перераспределение властных полномочий, которое напрямую нарушало Конституцию. В тексте содержались недвусмысленные намеки на применение военной силы внутри страны, что неизбежно спровоцировало бы вооруженное восстание граждан по всей Америке.
И в довершение всего к указу прилагалась готовая пошаговая инструкция, как обойти Конгресс и максимально быстро претворить эти планы в жизнь, пользуясь текущим политическим раскладом сил в парламенте.
Он покосился на корзину для бумаг. Именно там этой дряни было самое место. Текст дышал авторитаризмом, противоречил духу Америки и читал его Уэсли с содроганием. Как, черт возьми, президент Соединенных Штатов мог изложить подобное на бумаге? До трагедии Янсен всегда славился как чуткий, осторожный тактик, никогда не поддававшийся эмоциям в вопросах государственного управления. Похоже, пережитая трагедия безвозвратно повредила его разум. Неужели Янсен всерьез полагал, что может переделать мир по щелчку пальцев?