Его провели в Западное крыло — секретарша шла впереди, пара охранников замыкала шествие. Уэсли встретил его с крайне озабоченным видом. Бугатти ему не завидовал — да и кто бы позавидовал пресс-секретарю, который лишен возможности говорить то, что люди имеют право знать, а его официальные заявления никого уже не интересовали?
Уэсли провел его мимо своего кабинета, соседствовавшего с кабинетом главы администрации Лэнса Бёртона, затем мимо зала Рузвельта и приемной вице-президента Томаса Сандерленда, после чего завел в кабинет личного секретаря Сандерленда. Там он сорвал со своей груди идентификационный чип, положил на стол и жестом велел Бугатти сделать то же самое с его гостевым пропуском. Затем поманил репортера за собой и приоткрыл неприметную узкую дверь в глубине комнаты.
Они оказались в тесном, заваленном папками архиве, о существовании которого Бугатти не подозревал, хотя при трех последних администрациях часто ждал заявлений глав аппарата по другую сторону этой стены. Теперь в том кабинете сидел уже не глава аппарата, а бывший глава аппарата, игравший роль вице-президента у самого Овального кабинета. Всё это противоречило обычаям и традициям.
— С кем ты хотел меня свести, Уэсли? И почему мы прячемся здесь, а не зашли в твой каби... — начал было Бугатти, но Уэсли мгновенно зажал ему рот ладонью.
— Приемная главы администрации — это теперь мой кабинет, — прошептал Уэсли, плотно притворяя дверь.
— Вот как? И что это значит? Ты теперь работаешь и на Сандерленда?
Уэсли кивнул. Бугатти удивленно присвистнул.
— Меня перевели поближе к Сандерленду, теперь на мне куча его бумажной работы вдобавок к моим прежним обязанностям. Это одна из причин, почему он до сих пор не занял полагающийся ему кабинет вице-президента в Капитолии.
— Чертовщина какая-то! А куда делась Маргарет, прежний секретарь Сандерленда?
— Уволилась.
— Надо же! Но почему мы торчим в этом чулане? Он всегда тут был?
— Это мой архив. Перегородку построили на прошлой неделе, когда меня сюда перевели. Под него забрали часть коридора, так что у меня теперь есть черный ход прямо в зал брифингов. — Он указал на другую узкую дверь. — Мы здесь, чтобы нас никто не услышал. Но говорить нужно шепотом, понял?
— Твой кабинет прослушают?
— Прослушивают абсолютно все кабинеты.
— Почему тогда мы не встретились в городе?
— Ни я, ни мои коллеги не можем сделать ни шагу без охраны, и уж тем более без этого электронного чипа.
— И что?
— В чип встроен микрофон. Меня пишут везде, где бы я ни находился.
— С ума сойти. А как же твой дом? Неужели нельзя было встретиться у тебя?
Уэсли попытался улыбнуться. Стало ясно: дома тоже нельзя. Он наклонился к самому уху Бугатти.
— Джон, ты не сможешь поговорить с президентом. Доступ к нему закрыт. Я сам уже несколько дней не видел его с глазу на глаз, понимаешь? Он не дает интервью. Даже тебе.
— Что вообще происходит? Он сошел с ума, ты это хочешь сказать?
— Нет.
— Хотя это было бы вполне объяснимо после убийства двух жен.
— Я понятия не имею, сумасшедший он или нет. Откуда мне знать, я же не психиатр! Или ты психиатр?
— Ну а ты сам?
— В каком смысле? Сошел ли с ума я? Знаешь, я уже на грани. — Он вытер лоб рукой. Бугатти никогда прежде не видел его в таком отчаянии.
— Да нет, я о другом: могу я взять интервью у тебя? Разумеется, твое имя нигде не всплывет — я сошлюсь на дежурный «надежный источник в окружении президента».
Уэсли медленно покачал головой. На его лице застыла та глубокая, нестираемая тень, которая меняет человека навсегда. Былая легкость исчезла без следа. Иногда так действует сильный страх, но чаще — глубокое разочарование в самом себе. Бугатти знал Уэсли как облупленного. Помнил, как тот черпал силы и вдохновение в своей прямоте, кипучей энергии и стремлении говорить правду в глаза. Теперь от всего этого ему пришлось отречься — бог весть по какой причине, — и это разочарование наложило на него неизгладимый отпечаток. Уэсли не станет давать интервью. Он просто не мог этого сделать. Не смел и не хотел, вот и всё.
— Но неужели нет никого другого, к кому можно обратиться? Кто-нибудь вообще готов говорить? Ты же знаешь, я умею хранить секреты. Мне не нужна стопроцентная конкретика. Я просто хочу пролить свет на то положение, в котором мы оказались, или на то, в какую бездну мы, черт возьми, катимся. Мне нужно получить хоть какое-то официальное одобрение, чтобы написать об этом, понимаешь? Должен же быть хоть какой-то способ сделать это до того, как они окончательно задушат свободную прессу! Ведь рано или поздно они это сделают, верно?