Джон залпом осушил стакан и снова налил себе виски до самых краев. Зачем пытаться оставаться трезвым, какая теперь разница? Он все равно ничего не мог изменить. Начни он открыто делиться своими догадками — его бы живо уничтожили. Заяви он на весь мир, что считает Янсена и его прихвостней организаторами убийств, терактов, угроз и даже изнасилования беззащитной старухи — ему пришел бы конец. «Заяви он на весь мир», — горько усмехался он про себя. Как будто у него была хоть малейшая возможность сделать это. Уж точно не в эфире «Эн-би-си».
Он с удовлетворением почувствовал, как алкоголь бьет в голову, и коснулся ладонью горевшей щеки. Или это уже давала о себе знать болезнь?
Он посидел немного со стаканом на коленях, глядя на Дэнни. Раньше он мог бы взять любимого за руку и уехать с ним в Париж. Они бы поселились в Латинском квартале и рассказали бы все, что знают, европейской свободной прессе. Они бы отлично устроились. Джона с радостью взяли бы в любое крупное издание — «Таймс», «Би-би-си», «Ц-де-эф» или «Монд», да и Дэнни был бы счастлив. Выставка в Берлине, прогулки рука об руку под аркадами Болоньи — разве можно желать лучшего? Но теперь было слишком поздно. Позади остались сотни приступов лихорадки и тысячи выпитых таблеток. Дэнни больше не мог путешествовать, а Джон не мог его оставить. Его дорогой Дэнни, чей земной путь подходил к концу. Ну почему всё сложилось именно так?
Он выпил еще стакан и тихо зарыдал, бережно потянувшись вперед и сжав ладонь Дэнни. Рука любимого, как и его собственная, была горячей от жара. Хорошо это или плохо?
Вдруг он заметил сквозь алкогольную пелену, как зеленые отсветы телевизора на стене гостиной сменили цвет, а тени пришли в движение. Джон слишком хорошо знал эту заставку — начинался экстренный выпуск новостей. Он медленно повернулся к экрану, на котором во всю величину появилось лицо президента Янсена. Гримеры явно переборщили с румянами, но в остальном президент выглядел безупречно.
Джон отпустил руку Дэнни и прибавил громкость.
Сомнений не оставалось: обращение записали заранее. Иначе как бы Янсен мог сидеть перед камерой и с таким абсолютным олимпийским спокойствием анализировать ситуацию в стране всего через пару часов после покушения?
Джон попытался стряхнуть хмель и вслушался в слова президента. Это была речь, обращенная к чувствам простых граждан. К их надеждам и мечтам, как вещал Янсен, и никто из обывателей не догадывался, какой зловещий смысл скрывался за этим фасадом.
«Пустые слова из уст краснобая», — подумал Джон.
— Нас, американцев, объединяет гораздо больше, чем разъединяет, — вещал Янсен, а его глаза лихорадочно блестели. — Сейчас в стране царит неразбериха, но мы восстановим порядок и вновь обретем общие ориентиры. В эти самые минуты наши солдаты возвращаются на родину, и пройдут десятилетия, прежде чем нам снова придется со страхом и тревогой ожидать вестей о наших близких. Мешкам для трупов место на свалке истории — они нам больше не понадобятся.
Он выдержал долгую драматическую паузу, которая возымела нужный эффект.
— Наши войска помогут нам навести порядок, чтобы мы могли построить страну, где каждый заслуживает второго шанса. Отныне у государства хватит средств на все нужды граждан. Больницы будут лечить каждого, вне зависимости от его доходов и статуса, а залы судебных заседаний опустеют, пока мы будем искоренять сами социальные причины преступности. Мы обеспечим каждого гражданина достойной работой на благо всего общества.
Джон презрительно поморщился и налил себе еще виски.
— Ха! — вырвалось у него.
Скоро они заставят безработных драить зубными щетками каждую статую в стране до самого постамента. Отличная, черт возьми, «достойная» работа.
Ракурс сменился: теперь было видно, что президент сидит в зале заседаний кабинета министров, причем не один. Джон прищурился: ну конечно, вся честная компания была в сборе. Билли Джонсон, вице-президент Сандерленд, министр обороны Хендерсон, Ловелл и все остальные. И даже советник по национальной безопасности и директор ЦРУ.
Янсен развел руками, словно пытаясь обнять всех присутствующих в кадре.