...С того вечера никогда и никому не будет он прощать забвения народного дела.
События нарастали. Каждый день приносил новое. Дьякона Игнатия пригласили в тот дом, где он впервые услышал «Лесного странника». Сказали, что сегодня будут читать обращение Раковского к болгарам.
И опять, как и в тот вечер, когда в комнату внесли свечи, мерно зазвучал четкий голос:
— «Милые братья болгары!
До каких пор будем терпеть это иго? Посмотрите вокруг себя: со Дня на день становится все хуже, новые и новые жестокости, новые грабежи и убийства! Будет ли конец злодейству турок, будет ли конец нашим мукам? Когда пройдет эта жестокая зима и для нас настанет счастливая весна? Каждый спрашивает об этом и ждет спасенья.
И вот, братья, я вам говорю: спасенье уже видно!
Большие события происходят вокруг нас. В Боснии и Герцеговине вспыхнуло восстание. Разве этого мало? Сербия и Черногория собирают войска против турок. Весной война начнется. Приближается великий час!
Что будем делать мы, болгары? Будем ли мы сидеть со сложенными руками? Будем надеяться на бога и на соседние славянские народы или поможем сами себе? Вставайте, братья! Со всех краев нашего злосчастного отечества стекайтесь в Белград! Как только наступит весна, войдем в Болгарию и освободим любезный нам народ от турецкой тирании.
Поднимайтесь! Уже нет времени для раздумий, теперь дела решают все. Лучше смерть за свободу, чем жизнь в рабстве!
Белград, осень 1861 года.
Народный воевода Г. С. Раковский».
Когда кончилось чтение, Игнатий рванулся:
— Что надо делать? Говорите!
— Подожди, и об этом тебе скажут.
На исходе был 1861 год. Исторические материалы свидетельствуют, что к тому времени в Карлове уже существовал созданный агентами Раковского тайный революционный комитет. Но не сохранилось документов, которые говорили бы об участии в нем дьякона Игнатия. Осталось лишь признание, сделанное позже в письме самим Игнатием, когда он уже был известен как Васил Левский:
«Я еще с 1861 года посвятил себя своему отечеству, чтобы служить ему до смерти и бороться за народную волю».
УХОД
Медленно надвигается вечер. Отбросили горы длинные тени. Побежал по долине холодок. А мартовское солнце, большое и теплое, зацепившись краешком за острую гряду Стара Планины, все еще посылает свои лучи. Не задевая земли, они скользят по вершинам, по пушистым облакам, зажигая их ярким огнем.
По улицам городка возвращается с поля скот, и в воздухе слегка пахнет парным молоком и теплым свежим навозом.
С шумом и гамом устраиваются на ночлег по-весеннему настроенные птицы.
В длинной черной рясе, с крестом на груди шагает, ничего не видя и не слыша, дьякон Игнатий. Его синие глаза потуплены, над переносицей легла резкая складка.
От калитки глядит ему вслед мать. Украдкой, чтоб не видел сын, если вдруг обернется, прикладывает к глазам концы черного головного платка.
В церковном дворе встретился старый звонарь.
— Добыр вечор!
— Добыр вечор! — ответил дьякон, но не задержался, как обычно, и не спросил о здоровье.
Через калитку в каменной невысокой стене прошел во двор монастырского метоха. Перед входом в дядино жилье приостановился. Протянул было к щеколде руку, но тут же отдернул ее и, бросив долгий взгляд на дверь, зашагал дальше, к себе.
В келье было душно. Открыл окно. Ворвалась грустная девичья песня. Игнатий выглянул. Из садов возвращались девушки. Пели они о разлуке с милым, уезжавшим в дальние края.
Песня давно затихла, а Игнатий все стоял и глядел вдаль, на город, на горы.
— Вот и мне пришло время расставаться, — сказал он сам себе и прошел в глубь кельи, где вдоль стены стояла койка.
Не раздеваясь, лег, закинув руки за голову. Сомкнул глаза.
Видится ему дорога — дальняя, неизвестная, через горы, леса и реки. Катится перед ним по небу солнце к закату и манит его за собой в края неведомые. А то вдруг набежит туча, прикроет солнце, и тогда над горами возникает и все растет и растет какая-то фигура. Игнатий вглядывается и узнает: Раковский — усатый, грозный, высокий. Игнатий его в жизни не видел, но таким он ему кажется по рассказам. Раковский глядит в упор и говорит: «Спеши, спеши!»
Игнатий открывает глаза. Нет ни Раковского, ни солнца. В келье уже совсем темно и не доносится никаких звуков, кроме лая собачьего.
— Да, надо спешить.
От этих слов, высказанных вслух, по спине поползли мурашки.
«А как же мать? Имею ли я право ее бросить? А младшие братья? Разве я не должен быть их опорой?» — всплывают мысли одна другой тревожней.