Следующую ночь я провел, шлифуя искусство удаления лака с ногтей драчевым напильником.
Выспаться не удалось. Эля обиделась. Военные сборы неслись к трагической развязке.
И тут я опять уснул. Наверно, с расстройства.
Вырос-то на море. Воду любил. Даже дремал в ней порой. Особенно при небольшой качке.
Баня наша в аккурат на берегу реки примостилась. Это я к тому, что от парной мостки прям до воды проложены были. Чтоб, кто желающий, мог сразу заплыв устроить.
Вот и полез я. Плюхнулся в реку. Лег на спину. Солнце пригрело. Разморило. И начались сны: о валькирии Эле, ее отце-командире и моем счастливом от них избавлении. И такая радость пришла, что вспенились воды, и вострубили ангелы на небесах. И возликовал я, услышав их трубный зов. И был послан куда подальше…
Сухогрузы на наших реках попадаются ужасно неуклюжие. Хуже трамваев. Зато гудки у них очень даже громкие. И капитаны в выражениях – сплошные виртуозы. Второй раз от кончины спас меня наш могучий российский язык.
Матросы от досады метнули в меня спасательный круг, но я увернулся, отплыл подальше. Показал капитану, что он не прав. Тот мне тоже много чего показал и словесно присовокупил. Тормозить не стал. И на том спасибо. Говорю же, неуклюжие у нас сухогрузы.
Прибился я к берегу. Лег на мостки. И так грустно мне стало! Что ни говори, пережил месячник упущенных возможностей. Из самолета не выпал. Под пароход не попал. Разве что – под каток в юбке… Так ведь тоже без перспектив! Не фарт…
"Голубой карантин", – одно слово.
ПРО ДИАЛОГ В НЕМЕЦКОЙ ЭЛЕКТРИЧКЕ.
Лето 95-го в Германии выдалось жарким. Электричка Нюрнберг-Бамберг – медлительной. Мы с другом Лехой глазели в окно и болтали о давешних впечатлениях: Нюрнбергском замке, доме Дюрера, паре пивнушек и воротах собора с колесиком счастья, которое надо куда-то вертеть. То есть в одну сторону – счастье, в другую – деньги. Что хочешь, то и выбирай. Других вариантов в немецкой логике, видимо, нет. И все крутят в сторону денег.
Короче, едем мы. Глазеем. Беседуем себе потихоньку. По-русски, естественно.
А напротив в купе старичок попался. Почтенный такой. Подтянутый. На голове три волосины. Зато зубы во рту фарфоровые. Как у голливудских звезд.
Так вот делал он безразличный вид минут двадцать. В окно посматривал. На нас украдкой. Журнальчик листал. Раза три – от корки до корки.
Потом уже на нас сосредоточился.
– Казахи? – говорит (здесь и далее разговор идет на немецком).
– Почему казаки? – удивились мы. Потом сообразили. Он думал про немцев из Казахстана.
– Репатрианты, – подтвердил пассажир.
– Да нет. Мы русские.
– Евреи из России?
– Да нет же – русские мы.
– Русские из России?
– Точно.
– Тогда что вы здесь делаете?
– Да вот, пригласили.
– Пригласили?! – удивился немец.
– Есть всякие университетские программы, – начал я, – куда подключают ученых из-за границы, – продолжил Леха.
– Очень интересно! – обрадовался немец. – А я как раз против вас воевал.
– Мой дед тоже против вас воевал, – уведомил я. – Под Ленинградом погиб.
– Под Ленинградом не был, – вздохнул старик. – Там у меня брата убили. В сорок четвертом.
– А до этого он три года людей в городе голодом морил.
– Не он один. Так получилось. Мы как все.
– За Родину! – вставил Леха.
– Вот-вот – не до пацифизма… – согласился немец. – А все равно мы лучше воевали! Мой приятель – унтер из Нюрнберга на Крымском валу четыре ваших танка подбил.
– Ну и что? – удивился Леха. – Наши ребята-Панфиловцы танковый полк под Москвой сожгли.
– Ну да! – не унимался старый вояка. – А в основном стреляли не важно. Наш батальон как-то раз отступал. Так его Катюши накрыли. А я вот все равно убежал!
– А выбегало сколько вас? – Леха сразу организовал статистический анализ.
– Батальон – человек 900.
– А прибежало?
– Ну да – человек 90, – высказал немец совсем без пафоса.
– 10% – подвел я итог. – Не так уж и плохо.
– А снайперы! – разгорячился старик. – Я под Орлом за водой ходил. Попал под него. И снова жив остался.
Он закатал рукав до локтя, обнажив правую руку. Мяса на ней не было. Только обтянутая кожей кость.
– Сюда вошла, – ткнул пальцем. – Я до ночи на берегу провалялся. Не доработал он меня. В темноте наши вынесли. Три месяца лазарета, и в тыл. Куда бы я с такой рукой воевать стал?
– Выходит, снайпер Вам жизнь спас? – осведомился Лешка.
– Выходит. Наш батальон потом под Курск перебросили. Там и остались.