– Что изволите? – невозмутимо ответил Проф. – Лето для стариков – лучшее время. Поехал в деревню. Нажрался водки с чесноком. Вышел на пленэр. Порыгал. Попердел. Любо-дорого, право слово.
И тут же начал рассказывать про свою соседку по даче. Что она медсестра. Одинокая, но старательная. Есть у нее козы и куры. И еще мент – ее хахаль. Довольно развязный тип. Имеет жену и двоих дочерей. Но в женском поле требует разнообразия. Поскольку в деревне утаивать нечего, потому что никак, ментовская баба прознала про мужнины шашни и засекла их прямо в фельдшерском пункте за актом соития. Расчувствовавшись по этому поводу, она приложила супруга тем, что попалось – чугунной сковородой, которую прихватила заранее из-за возможности актуализации возникших подозрений. Мент, понятное дело, после такого выступления жены впал в бессознательное состояние, а у медсестры от страха произошла судорога внизу живота. Разлепить полюбовников самостоятельно милицейская супружница не сумела и в праведном гневе вызвала скорую из района. Те приехали. Но забыли спазмолитический препарат. Пришлось грузить пару на носилки (с великими трудностями всей деревней) и везти в стационар. В прежние времена случился бы скандал на весь район. А ныне медсестра уже на второй день на работу вышла, потому как женщина она старательная. Про то каждый в деревне подтвердить может.
Проф повествовал заливисто. С ярмарочными интонациями. Лесика изложения включала весь фольклерный материал по поводу анатомических подробностей инцидента. Так что первая фраза про: "поехал в деревню", выглядела данью французскому этикету.
Декан покраснел до ушей, что для мужчины семидесяти лет, в общем, не свойственно. Поерзал. Понял, что сбежать невозможно. Уткнулся в тарелку и сметал в себя еду со скоростью проглатывания. Молодец! Уложился за пять минут.
Рассказ Профа как раз к концу подошел.
Декан залил в себя стакан компота, пожелал нам приятного аппетита и опрометью бросился из столовой.
– Очень щепетильный у нас Декан, – порадовался Проф. В голосе его неожиданно проступала сварливая старческая нежность. – Институтка, право слово, – и тут же перестал ерничать. Продолжил.
– Если молекула имеет в хотя бы три заместителя, один из которых – гидроксил в цис-положении и при этом отсутствуют конформационные затруднения активизации этой группировки, то можно априори рассматривать исследуемое соединение как проявляющее выраженную канцеростатическую активность…
– А как же мент? – изводился я отсутствием информации. – Он-то потом что? – да так и не спросил, по причине природной стеснительности.
ПРО ТО, КАК Я ПИСАЛ НЕЧТО ЭРОТИЧЕСКОЕ.
– Написал бы что-нибудь эротическое? Для меня… – Ее глаза выражали нечто загадочное, почти феерическое. И правильно. Потому как самые эротичные сюжеты выводят кончиками пальцев на коже возлюбленной. В районе ягодиц.
"А что? – думаю. – Тема злободневная. И главное – новизной подкупает". Собрался. Подошел фундаментально. Обратился к первоисточникам. Вычитал пару романов из серии "He took her". Там каждая любовная сцена – стихийное бедствие.
Сюжет закручивается вокруг слепой служанки, к которой к концу действия должно вернуться зрение, как это обычно бывает в подобных случаях. И прозревшая героиня, конечно же, выходит замуж за того самого – статного, красивого и богатого субъекта – приличного охламона, но перспективного бизнесмена. Потому что только она сумела пленить этого эксцентричного изверга, не смотря на все козни его кузины (бывшей невесты), а также интриги ближних и дальних родственников, а еще – зависть подружек героини и происки всех ее отвергнутых женихов. То, что и ханжа-мамаша в итоге оказывалась милейшим человеком, и даже в молодости была суфражисткой, сомнению не подлежит.
В эпизодах герой-любовник и будущий олигарх закрывает глаза и крепко сжимает веки, чтобы не разрыдаться (потому, как мужчины не плачут) во время признания:
– Любимая, отдайся… Своему чувству… Позволь мне оплатить операцию, которая вернет тебе краски этого мира!
Слепая красавица дрожит, касаясь бедра героя, оттого что боится потерять возлюбленного.
– Я так хочу быть с тобой, милый! Но в твоей жизни уже есть другая…
Он смотрит в ее прекрасные глаза, не видящие света:
– Кузина для меня ничего не значит. Ей нужен не я, а наши деньги, но она зря на это рассчитывает!
В это время в соседней комнате падает стул. Должно быть, у того, кто подслушивает, подкашиваются ноги.
– Никто не сможет, разлучить нас, родная! – продолжает герой, его голос хрипит от восторга. Он склоняется к ней. Все вокруг пахнет страстью. Теплое дыхание касается ее уха. Она вздрагивает, но уже не прячет лица, ощущает его краешком губ и улыбается. А он раздвигает языком ее зубы и проникает внутрь. И она отдается этой нежной ласке, давая читателю понять, что в будущем может произойти все, что угодно. Занавес!