– И надолго тебя? – поинтересовался Димон, заглянув в комнату.
– До скончания веков, – безнадежность в моем голосе поглотила все прочие оттенки переживаний.
– А завтра?
– Завтра – это конечно! А как же? Мы ж на пруд собирались.
– Угу! – сказал Димон. – Тогда нас точно выдерут.
Как в воду глядел.
На утро Димон стырил из дома целую кастрюлю пшенной каши, я собрал снасти. Червей копали вместе на ближней помойке. Прихватили по ломтю черного хлеба с маслом и сахаром. Вышли затемно. Как раз к рассвету мы миновали последнее большое село. Кое-где в окнах горел свет. За заборами гоготали гуси. Из-за сарая у крайнего дома выбрался огромный индюк, окинул округу надменным взглядом и распушил перья, но, увидев удилища в наших руках, передумал и ретировался к своим индюшкам. Впереди была только степь.
Мы бодро пылили по ухабам проселка. Добрались до ставков, когда солнце уже приподнялось над абрисом пологих холмов. Наступал еще один долгий день, который предстояло чем-то заполнить. Я утоптал камыш. Димон разбросал прикормку. Закинули удочки, насадили на крючки и отправили в плаванье пару корок белого хлеба. Уселись. Уставились на поплавки. Принялись ждать. Клева не было.
Мы съели свои бутерброды. Заскучали. Терпения хватило, может быть, на час. После этого Димон начал клевать носом, а я увлекся ловлей местных лягушат.
В это время один из поплавков подозрительно улегся на воду, полежал и опять встал на место.
– Снова не везет! – услышал я собственный шепот. – Сожрала наверное, – и потянул удилище, проверить, как там наживка. На леске заходила здоровенная рыбина.
– Димон! – завопил я. – Попалась! Держи! – и сунул удочку ему в руки.
Тот спросонья подскочил с места. Ойкнул. Засучил ногами на глинистой почве. Так что после первого же приличного рывка нашей добычи выпустил удилище и полетел вниз головой в прибрежную тину. Я и сам собирался лезть в воду хватать подцепленного карпа. Теперь же приходилось ловить саму снасть, которая неторопливо уплывала к центру водоема.
Я – как был – сиганул в пруд, обогнул барахтавшегося Димона и ринулся за добычей. Поплыл, путаясь в водорослях и отчаянно размахивая руками, и почти догнал свою удочку, но она при моем приближении медленно ушла в глубину.
Я завыл от досады и закрутился на месте в надежде, что та всплывет еще где-нибудь. Удочка не появлялась. Бултыхаться так – в мокрой одежде – не было больше сил. Пришлось возвращаться.
На берегу уже ждал, приплясывая, рассвирепевший товарищ по несчастью.
– Ты что, охренел! – орал на меня Димон, соскребая с ушей налипшую тину. – Кто тебе сказал, что я плавать умею!?!
– Раззява! – огрызнулся я и загрустил, глядя на воду. Димон собрал пожитки и, ни слова не говоря, пошел по направлению к дому.
Упускать почти пойманного карпа было ужасно жалко. Тем более такое чудо – почти золотую рыбку! Руки все еще чувствовали напряжение удочки после подсечки. Остаток дня был потрачен на поиски всплывшего удилища, но оно как в воду кануло. И больше не появлялось.
"Почему, как?" – грустные мысли бродили в моей голове. Улов ушел. Дружба кончилась. Жизнь не удалась. Слезы сами полились из моих глаз. Смеркалось. Мельтешенье мошкары над прибрежными кустами дополнили всплески рыбы и шорохи у самой воды. Неподалеку пару раз ухнула ночная птица. До дома был еще час пути.
Так я и побрел, размазывая по щекам скользкую грязь. Во дворах дальнего поселка лаяли собаки. Над степью взошла луна. Ее диск был почти полным. Белесый свет залил дорогу. И от этого стало еще страшней.
Пройдя километр, а может быть два, я различил впереди силуэт. Он двигался в мою сторону и мог оказаться кем угодно. Размеры и расстояние скрадывала темнота. Вокруг все было также темно и тихо. И погибать отчаянно не хотелось. Руки сами нашли пару булыжников на обочине дороги.
– Не вздумай метнуть в меня каменюкой! – услышал я знакомый голос и обрадовался необыкновенно.
– Димон!!!
– А кто ж еще тебя выручать двинет?
– Ох, и попадет нам от предков!
– А так тебе и надо! Чуть не утопил другана, гаденыш!
На предмет собственных перспектив, Димон голову забивал не особенно. Его мать была учительшей и, значит, сторонницей строгой дисциплины, однако как женщина – не слишком твердо придерживалась собственных принципов. Отец был суров, но рассеян и не всегда вспоминал о намеченной экзекуции. Так что в рассуждениях моего друга всегда имелась лазейка с названием: "Пронесет". И я всегда радовался его фарту, но сейчас мне снова захотелось обидеться.
– Слушай че, – сказал Димон, не обращая внимание на мое сопение. – Я тут по дороге на классный курган набрел. Раскопанный. И еще там мраморные барельефы кругом и плиты у входа. Разглядеть не успел. Вокруг ограда и сторож – зверь. Свирепый сволочь! Отделал меня крапивой, а я всего на забор залез и даже спрыгивать не пытался. Надо сходить – разведать: как – что?