Он склонился перед их волей.
Граф Раймунд отыскал трубача, изъявившего желание ехать с ним. Его люди собрали всех коней, которых еще не шатало от жажды. Выбрав самых лучших, они выкупили их у владельцев, отдав последние золотые слитки.
Когда солнце поднялось над Галилеей, рыцари оседлали коней. Трубач протрубил атаку. Они ринулись на запад, появившись внезапно из тени Хиттинских рогов перед ослепленными солнцем пехотинцами противника.
Граф и его сподвижники на полном скаку врезались в строй мусульманского войска. И стена его подалась перед всадниками. Отряд пролетел в образовавшийся проем, набрав скорость на склоне. Хор воплей достиг вершины плато, но трудно было сказать, из чьих глоток они вырывались – франкских или сарацинских. Великий магистр полагал, что знает ответ.
Он ошибался. Рыцарский натиск разорвал заслоны мусульманской пехоты. Их ряды расступились и пропустили Раймунда, щедро осыпав на пути стрелами. Сам граф, трижды раненый в ходе прорыва, давно понимал, что битва проиграна. Он вместе со спутниками поскакал между отвесными склонами по сторонам горловины Вади-Хамман, преследуемый легкой кавалерией Саладина. Воды не было и там.
Зная, что ничего уже не сможет сделать, Раймунд повернул назад – к побережью, оставив в плену у врага по меньшей мере одного из четверых пасынков.
В среду двадцать первого дня ша'бана 585 года от хиджры, 4 июля 1189 года состоялась одна из саќмых великих битв, которая когда-либо происходила на Востоке.
Саладин предпринял новую атаку. Зловещее пение мусульманских воинов не прекращалось ни на минуту. Трубили рожки. Били гонги. Человеческое море смыкалось вокруг лагеря крестоносцев подобно удавке на шее висельника.
Дурные вести шли одна за другой. На рассвете шесть рыцарей и несколько сержантов перебежали на сторону Саладина, сообщив ему, что настал наиболее благоприятный момент, чтобы разбить христиан.
Великий Магистр лично знал некоторых из них. Там были Балдуин де Фотина, Ральфус Бруктус и Людовик де Табариа.
У франков не было шансов применить кавалерию. Они не находили слабого места в рядах противника, чтобы направить туда основной удар. На каждого христианского воина приходилось три сарацина.
Рыцари встали плечом к плечу и ощетинились пиками. Легкие каплеобразные щиты, такие удобные на случай конного поединка, оказались бесполезными в позиционном бою.
Пехота Саладина спокойно шла в атаку, монотонно повторяя свои молитвы. Приблизившись к ощетинившемуся кавалерийскими пиками строю христиан, они ныряли под железные наконечники и перерубали древки своими саблями. По двое, по трое они бросались на воина, державшего пику, не давая ему перехватить свое оружие для удара.
В войске короля Ги – мобильном войске конных рыцарей почти не было лучников. Кроме пик и мечей христианам нечего было противопоставить рядам мусульманской пехоты.
И все же целый час в то утро он выстояли. Атакующие падали один за другим, истекая кровью. Но их все еще оставалось слишком много.
На исходе этого адского часа рожок у шатра Саладина пропел новый сигнал – две восходящие ноты. Остальные рожки подхватили его. Сарацины разом опустили мечи и отступили. Они неспешно удалялись, сохраняя боевой порядок. А рыцари короля Ги были слишком измучены, чтобы преследовать противника.
К полудню мусульмане подожгли колючий кустарник в ближайших оврагах. Густой дым поплыл над христианским лагерем, заползая в пересохшие глотки и разъедая глаза. И нечем было смочить тряпки, чтобы закутать лицо.
Мусульманское ополчение – муттавия, выполнив эту задачу, теперь действовали самостоятельно в лесистых холмах между Джабал Тур'аном и Нимрином.
Удавка мусульманского войска снова стянулась вокруг холмов. Сарацинам не было нужды бросаться на копья крестоносцев. Жара, жажда и ожидание смерти сделали за них всю работу. Пехотинцы обложили строй французских ратников, распевая монотонные молитвы. Подобно пчелиному рою они наплывали на склон холма. И воины – и рыцари и наемники – один за другим начали падать в обморок. Распухший язык закупоривал горло, и ратник опрокидывался навзничь. Сильный мужчина словно старик. Оруженосцы оттаскивали павших и укладывали возле разваленного колодца.
Измотанная, дезорганизованная и – что самое ужасное – изнемогающая от жажды крестоносная пехота не могла думать ни о чем другом, кроме голубеющей вдалеке воды Генисаредского озера. Забыв о долге, пешие воины бросились к его берегам, однако враг преградил путь людскому стаду, сгрудившемуся к востоку от ближайшего к озеру холма – одного из Рогов Хаттина. Пехота франков перестала существовать как военная сила, бездарно погибая под стрелами, копьями, мечами и ножами мусульман, так никогда и не достигнув цели марша. Даже посланные к ним от короля эмиссары не могли убедить пеших вернуться, чтобы биться вместе в сражении. Тому, кто не погиб от оружия сарацин, предстояло навеки сгинуть в неволе.