Подписано: Иоганн Фауст
сведущий в элементах богословия доктор."
ПРО БАСТИЛИЮ.
14 июля – День взятия Бастилии. В год 1789 восставшие парижане штурмом взяли государственную тюрьму, освободив тем самым семерых заключенных.
Осаждавших набралось около тысячи. И когда на четвертый час штурма восемьдесят три из них были убиты, комендант цитадели, пораженный количеством жертв, начал переговоры о сдаче. Ему обещали беспрепятственный выход, а на деле отчекрыжили голову тем, что подвернулось – тупым ножом для резки овощей. С тех пор французы отмечают сей факт ежегодно. С размахом и радостью. Должно быть, комендант по жизни очень забавный был человек.
ПРО БЛОКАДУ.
Бабушка рассказывала: никогда ничего вкуснее не ела ленинградских драников из картофельных очисток. И решили мы с ней это дело повторить. Лет через сорок после снятия блокады. Но точно – на Юбилей.
Купили картошки подороже. Мыли тщательно. Чистили пожирней. В дальнейшем я принимал участие исключительно в дегустации.
Пахло неплохо. Соблазненный рекламными слоганами бабули, я запихал в рот драник целиком и потом долго жевал, чтоб проглотить и не выказать неуважение хозяйке.
Бабушка тоже питалась без энтузиазма.
– Да, не то… – резюмировала она, поразмыслив. – Может быть, масло тогда было другое… Или аппетит.
ПРО ЗАВИСТЬ БОГОВ.
Вот, наступил последний день творенья. Усталый Бог обозрел просторы своей Вселенной и увидел, что это хорошо. Засмеялся и крикнул своим Богам:
– Смотрите, Всемогущие, как прекрасно то, что я создал!
Они молчали. У Них не хватало желания материализоваться.
Бог снова окинул сотворенное и решил, что это хорошо…
«Взгляни на себя, – услышал Он Их голос, – Все – и Ты, и Мы, и Сущее – рождено случайностью. Больше ничем. Тебе недостаточно. Ты сам создаешь свои цепи. Взгляни же».
И Он нырнул в себя, как в текучую среду. Она прибывала, ниспадала, проникала снаружи и исчезала внутрь. Его окутали мириады миров, ощутивших, что значит сосуществовать. Он был творцом и частью создания – ее целью. Он воспринимал ее со всех сторон и разом. Осознавал себя прародителем и эмбрионом одновременно. Понятия висли на Нем как вериги, переходя в понимание. И понимание того, что теперь не уйти от его притяжения. Это ловушка Он шел вдоль него, точно вдоль испещренных дырами стен. Сквозь прорехи хлестала действительность, но выбраться в ее царство Он больше не мог.
Постепенно Он уверовал, что вступил в пространство потрясающей истины и внятности. Эти края и стали обителью света, что нес сокровенную суть бытия. Благодать сотворения и его гибельный привкус.
И это знание пересилило свет, как до того свет пересилил время. Смыслы смещались.
В Нем что-то росло, Он менял форму, как меняют форму капли дождя и линии тумана. Время и свет были лишь средствами, путями в сферу, где пребывают вне измерений и восторга. Где знают. Где обитают Высшие Боги и Боги Высших Богов.
Он видел Их. И безмерное одиночество. Их предельная отчужденность совпала теперь с предельным взаимопроникновением всего и вся. Крайности сливались, ибо обусловливали друг друга. Равнодушие деталей было неотъемлемо от их родственности. Подробности поглощали друг друга. Змея познания укусила собственный хвост…
Боги смеялись. Он взглянул наверх и увидел глаза. В Их глазах жила зависть
ПРО КАРТЕСА.
8 июля 1520 года разгромленный в Теокалли отряд испанцев перевалил через хребет, окаймлявший долину Отумбы. Долгая неделя пути позади. Они угрюмо молчали – ветераны Картеса – надежды спастись больше не было.
Астеки уже ждали их. Всю равнину – насколько хватало глаз – покрывали шеренги войск.
– Тысяч двести. – Проговорил командир и оглядел отряд: 20 всадников и горстка пехоты. Ни ружей, ни аркебуз. – Славная будет битва, ребята! – Проорал он. С ним согласились.
Путь назад – плен – деревянная клетка и вырванное сердце на жертвеннике чуждым богам. Путь вперед – ярость боя и смерть. Третьего не дано. Путь вперед!
Разделив отряд на три группы и прикрыв их с флангов остатками кавалерии, Картес врезался в бушующее море астекских войск. Они не останавливались и не подбирали раненых – только вперед – туда, где за рядами хлопковых белых панцирей над паланкином сиял золотой штандарт – знак Сахуаку.
Картес сражался в первых рядах, когда под ним рухнула лошадь. Железный колпак прикрыл от удара обсидианового топора, но кровь из разорванной щеки полилась под кирасу. "Только вперед", – стучало в висках, как маятник. "Только вперед".