Крупская слушала с любопытством, качала головой.
— Да у вас, товарищ Алексеев, просто замечательная память! Просто молодец! — Она смотрела на Алексеева со все возрастающим интересом.
— Я стихи да песни иногда с первого раза запоминаю, — похвастался Алексеев. — Послушаю — и запомнил.
— И мелодию?
— И мелодию тоже.
— Да-а… — протянула Крупская. — Хорошая память — это счастье. А все-таки не это главное, вы уж меня простите. Не букву, а дух марксизма и ленинизма надо схватить. А то вот недавно выступал на собрании молодежи Выборгского района некто Петр Шевцов. Вроде умно, цветисто, с пафосом говорил, а по сути нес мелкобуржуазную чушь. Я его спрашиваю: «Маркса и Энгельса читали?» Отвечает: «Читал». — «А Ленина?» — «Немного». Уж сколько он их читал, не знаю, а то, что ничего не понял — это ясно. Нельзя таких говорунов к молодежи допускать. Может, резковато, но я его раскритиковала в пух и прах.
Помолчала.
— А вы Апрельские тезисы читали? Что думаете о них? — И снова глаза Крупской стали колючими.
Алексеев смешался. Он прочитал напечатанные 7 апреля в «Правде» Апрельские тезисы наспех, многое в них было неожиданным, новым, даже резким, вызывало на раздумья, а думать на бегу, в суматохе дел было некогда. Что сказать? Сказал, что думал — правду.
Крупская слушала очень серьезно, не перебивая. Потом кое-что объяснила. Поспорили.
— Читайте, больше читайте Ленина. И думайте, думайте! Большевики на все должны идти сознательно.
— Читаю, Вот… — Алексеев хлопнул себя по карманам, из которых торчало несколько газет.
Расставались дружески. Крупская подала руку.
— Надо будет познакомить вас при случае с Владимиром Ильичем:. Думаю, ему будет интересно поговорить с вами. Звоните и заходите запросто.
Алексеев летел на завод, как на крыльях, казалось, горы свернуть готов был. А теперь вдруг заробел. В груди мелко и противно дрожало, во рту пересохло. «Какой черт дернул меня согласиться с этим поручением? — уныло думал он. — Вот завалю сейчас собрание, завтра на райкоме дадут такого дрючка… Позор!» Вон вся меньшевистская «верхушка» завода стоит, о чем-то говорят, хохочут… А вот эсеровская братия… Вот анархисты… Вон… сколько партий на заводе? В районе-то больше двадцати. Да, будет буза. Знать бы, какие каверзы подготовили наши союзнички по революции… А что, если…
И Алексеев принял немедленное решение — доклада не будет. Разве станут слушать его семь тысяч человек, стоя на ногах, часа полтора? Надо коротко, главное, как говорится, быка за рога.
— Все, начинаем! — нервно сказал он Скоринко и Тютикову. — Пошли!..
В груди запекло от волнения, в голову ударил жар, по глазам пошли иголочки. Тело стало легким, почти невесомым. Л это значило, что пришло вдохновение и это значит — будет удача. В такой момент к Алексееву не подходи — разорвет, будто бешеный.
— Товарищи! Районный комитет партии большевиков поручил мне, Василию Алексееву, члену райкома, провести этот митинг. Нам нужно знать мнение молодежи славного путиловского пролетариата по двум основным вопросам. Первое — готовы ли вы, молодые пролетарии, идти послезавтра, в день Первомая, отдельной молодежной колонной. Второе — хотите ли вы иметь на заводе, в районе и в городе свою собственную юношескую пролетарскую организацию. По всем этим пунктам мы заготовили доклад. Вот он, — Алексеев потряс листками с тезисами. — Но я доклада делать не буду. Про международное положение и текущий момент в газетах можно прочитать. О положении рабочего юношества в стране и в мире мы по своему положению на Путилове знаем. Я буду спрашивать вас о главном, а вы все громко отвечайте «да» или «нет», а потом я подведу черту.
Алексеев перевел дыхание.
— Революция свершилась, но нашему молодняку лучше не стало. Мы должны довести дело до конца. Да или нет?
— Да! — рявкнула толпа в несколько тысяч глоток.
— Мы должны добиться, чтобы подросток работал шесть часов и не более, чтобы ему были запрещены сверхурочные работы. Да или нет?
— Да! — еще дружней гаркнула толпа.
— Мы должны добиться равной оплаты труда молодых за равную со взрослыми работу. Да или нет?
— Да! — опасливо дрогнули стекла в проходной.
— Мы должны наладить учебу и просвещение молодежи. Да или нет?
— Да!
— Мы должны добиться установления избирательного права с восемнадцати лет. Да или нет?
— Да!
Но слышались и голоса «нет».
— Так «да» или «нет»? — переспросил Алексеев.
— Да!! — словно пушечный залп раздался. И хохот — ни одного голоса «нет» не прослышалось.
Алексеев выдержал паузу. Толпа замерла. Ей эта неожиданная игра понравилась. Но что дальше?
— Подвожу черту. Все пункты, за которые вы так дружно высказались, и есть цели той молодежной пролетарской организации, которую предлагают создать повсеместно большевики. И мы должны создать такую организацию. Да или нет?
— Да! — ответила толпа.
— Еще раз! — озорно крикнул Алексеев и взмахнул рукой.
— Да! — отозвалось.
— Еще трижды!
— Да! Да! Да!
— Пункт первый повестки дня исчерпан. Теперь начнем работу. Завтра — районное собрание молодежи, где я сообщу о решениях путиловцев. Переходим ко второму вопросу…
О Первомайской демонстрации договорились еще быстрей. Потом выступили Иван Скоринко и Зиновьев — рассказали о собрании на заводе «Русский Рено», вылез на трибуну Зернов. Как всегда, говорил шумно, непонятно и длинно, пока его не сдернули с трибуны.
Алексеев, размякший и усталый, был счастлив. Шутил, смеялся, довольный сделанным и самим собой. Скоринко злился на него:
— Ради чего я с тобой две ночи горбатился? Чтобы ты эти притопы и прихлопы разыгрывал? Почему ничего не сказал о том, что наша организация — классовая? Что мы входим в «Интернационал молодежи»? И вообще…
— Ты не галди, — примиряющим тоном говорил Алексеев. — Нет еще никакой организации. Ее еще надо создать. Это — цель. А чтоб ее добиться, нужна верная тактика. Бессмысленно было при таком стечении народа говорить о вещах, о которых абсолютное большинство понятия не имеет. Не в тонкостях дело, в них можно было все дело запутать и погубить. Надо было говорить о том, что у всех болит, понимаешь — у всех: у большевиков и меньшевиков, у эсеров и анархистов даже, не говоря о всяческих сочувствующих и просто беспартийных. Вот об этом я и говорил. И все меня поддержали. И что выходит? Все поддержали большевиков. Это кое-что, Ваня. Ну а завтра уж пусть держатся! Завтра мы дадим им бой по всем статьям.
Скоринко задумался, Зиновьев солидно кивал головой, хотя Алексеев знал, что это еще не значит, что он с ним согласен. Он всегда качает своей большой, как у слона, головой, а сам свою думку имеет, но помалкивает. И этим всем нравится, вот удивительное дело. Этакий житейский соглашатель, «удобный человек»…
— Ну, и хитер же ты, Алексеев, — воскликнул неожиданно Скоринко. — Так ведь получается, что…
— Вот именно это и получается, — стукнул его по плечу Алексеев.
Друзья обнялись и так в обнимку пошли, а ноги сами собой несли их опять все туда же — в политклуб.
— Споем? — спросил Алексеев.
— Любимую? — ответил вопросом Скоринко.
Алексеев кивнул, завел высоко, распевно. Скоринко подхватил вторым голосом:
— Слышь, Василь, все говорят, песню-то эту ты сочинил, а? — прервал пение Скоринко.