И Алексеев кричал «ура» и вместе со всеми двинулся к училищу через площадь, где санитарки уже возились с ранеными.
И вдруг снова ударили пулеметы. Это было так неожиданно, что поначалу многие не поверили: ведь вон же они, белые флаги!.. Как можно стрелять?!
Люди валились пачками. Истошно закричали раненые санитарки.
— Где Мухтар-Ландарский? — взбешенно орал Алексеев, кусая от злости и бессилия губы.
Выяснилось, что он в соседнем переулке вместе с прибывшим комиссаром ВРК И. П. Павлуновским обсуждает план дальнейших действий. Алексеев присоединился к разговору. Решили, что надо повторить штурм под прикрытием прибывшего с Павлуновским легкого броневика.
Броневик выкатился вперед и, тихо двигаясь вперед, начал бить из пулеметов… Сотня, а может, больше солдат Гренадерского полка и с ними Алексеев, Мухтар-Ландарский и группа красногвардейцев бросились было к училищу, но они едва добежали до броневика, как он остановился, через несколько секунд захлебнулся и его пулемет. А от училища продолжали строчить пулеметы, и Алексеев с Мухтар-Ландарским, лежа позади броневика, слышали, как там, внутри него, раздавались стоны.
— Павлуновский, что произошло? — закричал Мухтар-Ландарский.
— Убило пулеметчика, шофера тоже… Бронебойными бьют, сволочи, — глухо раздалось в ответ. — Сейчас я буду пятиться, вы не высовывайтесь, кто там сзади.
Грохнул разрыв гранаты, второй, третий… Гранаты не долетали до броневика метров пятьдесят, осколки с визгом отлетали от брони, никого не поражая, но взрывная волна, проходя под днищем машины, больно ударяла по перепонкам, по лицу.
За углом броневик остановился. Павлуновский вылез из него весь забрызганный кровью. К нему подбежали санитарки, но это была кровь убитых в броневике.
— Без пушки нам их не взять, — мрачно сказал Павлуновский, глядя, как из броневика вытаскивают мертвых солдат. — Ждите, я сейчас вернусь.
Сел в броневик и уехал.
Установилась томительная пауза. Видно, и там, в стенах училища, были жертвы…
Наконец откуда-то слева раздался пушечный выстрел и тут же в стене училища между окнами третьего этажа появилась большая дыра. Внутри раздались грохот, вопли.
— Сдавайтесь или разнесем в клочья! — донесся возглас пушкарей. Но ответа не последовало.
Тогда грохнул второй выстрел, еще и еще один… Здание окуталось дымом и кирпичной пылью. Пулеметы на время умолкли и тут, не сговариваясь, без команды, со всех сторон к нему бросились осаждавшие, добежали до стен, стали карабкаться в окна. Вдруг послышались крики:
— Стойте! Они сдаются! Белый флаг!..
Но теперь уже, ученые горьким опытом, наступавшие были осторожней. Группами, перебежками ворвались в главный вестибюль училища и увидели картину: вдоль стены, подняв руки, стояла большая группа офицеров и юнкеров, а в стороне лежало в куче их оружие…
Гренадеры тут же окружили их.
Но бой еще не закончился. На веревках и простынях с верхних этажей спускались юнкера, офицеры, некоторые просто выпрыгивали из окон, пытаясь прорваться. Наверху стреляли из винтовок, строчил пулемет.
— За мной! — крикнул Алексеев и кинулся вверх по лестнице.
На Алексеева из-за угла вылетел юнкер, не смог остановиться, ударился с разбегу об него грудью, отлетел к стене и сполз на пол. Он сидел, русоголовый, розовощекий, медленно-медленно поднимал руки и силился что-то сказать. А в глазах стыл откровенный, животный страх…
Алексеев стоял над ним, наставив наган, и ему не было жаль этого розовощекого, но он не мог нажать на спусковой крючок.
— Господин комиссар, — простонал розовощекий мальчик, — не убивайте, ради Христа… Мне только семнадцать… Я не хочу умирать, господин комиссар!..
И зарыдал, задергался в истерике.
— А, с-сука, плачешь?! А сколько наших положили? — И выстрелил… в угол, в паркет, рядом с мальчиком…
На третьем этаже посреди одной из комнат на полу сидела молодая ударница и, словно сумасшедшая, повторяла одно и то же:
— Где господин полковник? Где господин полковник?..
На нее никто не обращал внимания.
— Какой полковник? — спросил Алексеев.
— Полковник Карташов, начальник училища, — ответила она вполне осмысленно. — Он, наверное, в кабинете. Убейте его!..
— Показывайте, где кабинет! — приказал Алексеев.
Собрав еще человек пять солдат и красногвардейцев, Алексеев в сопровождении ударницы, добрался до кабинета Карташова. Дверь была заперта. Но как только ее попытались ломать, изнутри загремели выстрелы. Один из солдат тут же рухнул, раненный в живот.
— Давай гранату! — крикнул Алексеев.
Попрятались. Грохнул взрыв, дверь разлетелась в щепки.
Через несколько секунд в проломе появился полковник Карташов. Он был ранен в левое плечо и стоял, привалившись спиной к косяку. Взгляд и все его лицо были сплошь из боли и ненависти.
— Ну, где вы, мерзавцы, мразь!.. — кривил он губы в хриплом полукрике. — Ну, выходите же, я всажу пулю хоть в одну из большевистских рож…
— Огонь! — скомандовал Алексеев.
С разных сторон раздалось несколько выстрелов…
Контрреволюционный мятеж, организованный эсерами и меньшевиками, потерпел провал. Уже в самом начале все пошло у мятежников не так, как планировалось. Вместо нападения окруженные юнкера были вынуждены обороняться, а не нападать. К двенадцати часам сдались юнкера Михайловского училища, после двух — Павловского, а вскоре после этого и Николаевского. Владимирцы держались дольше всех, но около четырех часов дня и их ужо вели в Петропавловскую крепость. Пал Инженерный замок. В пять тридцать — телефонная станция. Чуть позже — очищен от юнкеров Царскосельский вокзал и Пажеский корпус.
Лишенное поддержки изнутри, на которую так рассчитывали Керенский и Краснов, захлебнулось под Пулковскими высотами 30 октября и их наступление. 31 октября в Гатчине вместе со штабом был взят в плен генерал Краснов. Переодевшись в женское платье, главковерх и премьер-министр Керенский в панике бежал…
Образовалось несколько дней затишья. И хотя ясно было, что это ненадолго, что будущее сулит еще много неожиданностей, а все же это был кусочек спокойной жизни. Алексееву не верилось: неужто и в самом деле можно, наконец-то, можно заняться «сладкой работой» — журналом?
Редакция «Юного пролетария» помещалась на третьем этаже дома № 201 на Фонтанке. Сюда Алексеев приходил после работы на «Анчаре», в райкоме партии, в райкоме союза молодежи, в ПК ССРМ или Петросовете, но все ж приходил: ведь на дверях редакции висела табличка: «Прием желающих опубликоваться с 7 до 9 часов вечера».
Они приходили в свой журнал, члены союза рабочей молодежи, ставили в угол винтовки и не гнущимися от холода пальцами лезли за отвороты шинелей и курток— там лежали их «сочинения». Алексеев терпеливо читал все, что ему выкладывали на стол. Читал, тускнел в душе — конечно, все это непечатно, — но виду не показывал. Советовал, как надо писать, что-то переписывал, утешал. Ведь это были свои парни и девчата, готовые умереть за революцию, они уже неплохо владели «грамматикой боя» и «языком батарей», но с языком, на котором говорили, с родным русским языком были явно не в ладах, потому как никто не учил их обыкновенной грамоте, а слова «орфография» и «синтаксис» звучали для них ругательно…
А все ж он должен был во что бы то ни стало выйти, его журнал!
Алексеев упрашивал писать статьи Скоринко, Тютикова, Леске, Смородина, Пылаеву и, надеясь на них, в любую свободную минуту работал сам; а поскольку этих свободных минут не было, писал ночами. Не только по долгу редактора, но и по призванию политического борца, по велению страстной своей души, рвущейся к людям. Слово было его оружием. А тут вдруг — такая трибуна!.. И еще потому, что любил слово, понимал, чувствовал и ощущал его магическую силу. Он любил всякую работу, но из всех работ самой приятной было для него писательство, момент, когда он орал в руки карандаш, расправлял чистый лист бумаги и укладывал на него первые строчки…