— Самое верное средство, чтобы поладить с врагом, это побить его! Кто меч изощряет, мечом погубляет и сам ведь от меча смерть принять может. Николи Нижний наш град не становился на колени ни перед каким врагом, не станет и ныне!
С большой верой говорил это Борис, не сомневался, что основная масса горожан держится такого устремления мысли, однако вместо дружной поддержки, которую ждал он, началось в толпе какое-то глухое брожение, а затем стали долетать и выкрики:
— Кабы «не становился»… Только и топчут нас все кому не лень.
— Истинно, все забижают, ровно вдову бедную.
— Однако ни разу кремль каменный — ни разу! ни один супостат не взял!
— Что — кремль, посады горят, как свечки, кажинный год.
— Вдова что трава, всяк наступает ногой.
— Ну да, и татаре и мордва и ушкуйники зорят и жгут.
— Татары вон коней в храме поставили, можно ли сносить православному такое изголение?
— Вот то-то и есть!
— Чего «то-то», чего «то-то»? Ведь и зовет нас великий князь не становиться на колени ни перед татарином, ни перед иным каким ворогом!
— Эка, воин какой выискался! Где ты днесь-то был, когда татары церковь облупили?
— Верно, верно, сродники мои вон сбежали после Арапши в Москву и не жалеют живут как у Христа за пазухой.
— Всем кому голова дорога, подаваться туда надо.
— Всем нельзя…
— Верно, надо, чтобы Нижний-городок стал воистину Москвы уголок, московские государи блюдут свою отчину.
— Полно-ка: из московских князей один только Дмитрий Донской и был славен, а остальные лишь на хитрость да пронырливость горазды, московляне, они и есть московляне.
— Истинно, без воды моются, без ветра сушатся.
— Куда как ловки! Вон и Василий Дмитриевич… Он ведь с ярлыком идет, не токмо с мечом.
— А мы слабы.
— Одолеют московляне…
— Правосудие мудро!
— Гнев Господа на нас.
— Молитесь, братия, последние времена.
— Бог милостив.
— «Молитесь»… «Милостив»… «Мудро»… Нет, не минует нас чаша сия!
— Да, слабы мы, но пресвятая Дева Мария не оставит нас, я видел лик ее в заре.
— Таков жребий истории…
— Нет, не оставит нас промысел Божий…
Борис Константинович слушал людские толки, и в лице его, кажется, не было ни единой кровинки. Но он побледнел еще сильнее, когда услышал про ярлык. Вскрикнул, перекрывая гомон толпы:
— Гоже ли, православные, против единоверных братьев наводить агарян? Ведь ярлык-то на нас привез ордынский царевич, который сейчас в обители Благовещенской вином монастырским упивается!
Казалось, столь отравленная стрела должна была бы поразить сомневающихся в самое сердце. Была она последней в колчане Бориса, однако вовсе не смертельной, вече утихомирилось лишь на миг, а затем заволновалось с еще более яростной силой.
— А сам-то?..
— Да, на Москву навел Тохтамыша.
— Нет, это не он, это брат Дмитрий да племяши.
— Одного поля ягода.
— Нет же, агарян не наводил Борис.
— А за ярлыком два раза бегал.
— Како два, не сосчитать.
— И все без толку, серебро да рухлядь мягкую зря стравил.
— Чего нам татар остерегаться, нам ушкуйники покоя не дают.
— Верно, их и сама Орда боится.
— А московский князь и на них управу найдет.
— Найдет, как же не найдет!.
— Верно, не супротивник нам Москва.
И тут Борис Константинович понял, что выбранное им лекарство хуже болезни. Не будь этого вече, можно было бы делать вид, что не знаешь общего настроения, можно было бы принимать решения, сообразуясь лишь со своими умозаключениями да, пожалуй, еще и с советами верных бояр — небось и такие остались, не все переветники, как Румянцев. Вспомнив о боярах и понимая, что терять ему уже нечего, он попытался в них поискать заступу, обратился к ним со слезами в голосе, скрыть которые не мог и не хотел.
— Господа мои и братья, милая дружина! Вспомните крестное целование, не выдавайте меня врагам моим!
Первым откликнулся старый боярин Никифор Балахнин, приехавший в Нижний из Городца вместе с Борисом Константиновичем:
— Запрем ворота, не пустим московлян с татарвой!
Тут же с лавки поднялся Василий Румянцев, сказал осанисто:
— Это все одно, что запирать конюшню после того, как из нее украли лошадей.
— Как это?
— Что за притча?
Старейший княжеский боярин продолжал.