Твердя огорчился. Придётся все дни на Пушкарном дворе отсиживать, и голубей не попугаешь, но перечить великому князю не стал. Виновен, спасибо, что живота не лишил…
Авдоха холодной водой окатила боярина и вслед горячей. Телу стало легко и покойно. Твердя попросил:
- Довольно, Авдоха, давай одёжу.
Ушли русские полки от города, но Мухаммед-Эмин в тревоге. Ертоульные доносят: под Нижним Новгородом князь Дмитрий силу копит, не иначе снова пойдёт на Казань. Ко всему из Москвы приплыли торговые гости и тоже в един голос: опередили-де они несметное войско князя Холмского. А тут ещё проклятый царевич Джаналей. Орде изменил и разослал своих людей по улусам, на Мухаммед-Эмина татар подбивает, на Казань зовёт…
Собрал Мухаммед-Эмин муфтиев и беков, мурз и темников, совет держит. Больше всех шумит муфтий Девлет. Его тонкогубый рот не закрывается. Девлет поносит темников, винит их в трусости.
У темника Омара лицо покрылось багровыми пятнами, но он сдержался. Нельзя уподобляться сварливой женщине или ревущему ослу, как случилось с муфтием.
Но вот Девлета прервал длиннолицый мурза Уляб.
- О, почтенный муфтий, - воздев руки, проговорил мурза. - Ты говоришь, как всегда, мудро, но поверь, сегодня твоя мудрость утонула в гневе. Где возьмём мы столько багатуров, как у московитов?
- Мурза Уляб, - тонкоголосо взвизгнул Изетбек, - неужели ты готовишься лизать сапоги урусам?
Уляб поднялся вперёд, метнул на Изетбека злобный взгляд. Но не успел возразить, как заговорил Омар:
- О великий хан! О достойные его муфтии, беки и мурзы. Мы дважды прогоняли урусов, и никто из вас не упрекнёт нас в трусости. Но теперь, когда к урусам пришло много воинов, разум подсказывает, мы не можем сразиться с ними в поле. Они одолеют нас числом. Если же мы закроемся в Казань-городе, они возьмут нас измором. Откуда нам ждать помощи? Крымцы и ногайцы смотрят на нас недругами, Джаналей давно ходит под Москвой, и вы видели его тумен под Казанью… Я сказал, что думаю. - Омар повернул голову к темникам. - Это же могут подтвердить и они.
Берке, Сагир, Назиб и Абдула закивали согласно.
- Мудрые мои советчики, - печально проговорил Мухаммед-Эмин. - Я вижу, большинство из вас склоняется к миру с Василием. Мы освободим боярина Яропкина и вернём Василию тех пленных урусов, что добыли в бою. Мы признаем над собой власть великого князя Московского, такова воля аллаха.
- Воля аллаха! - подхватили остальные и разом поднялись.
Отвешивая хану низкие поклоны, муфтии, беки, мурзы и темники удалились.
Глава 4. ПУШКАРНЫХ ДЕЛ МАСТЕРОВЫЕ
Лень начинается с зарею. Нежданная беда Вассиан. Антипа секут. День воскресный. Село подмосковное. Степанка-пушкарь.
Не спят на Пушкарном дворе. Едва рассвет забрезжил, на всю избу зычно раздался голос старшого:
- Подымайсь!
На нарах завозились, зашумели. Сергуня продрал глаза, спустил ноги вниз. Кто-то, верно сам старшой, высек искру, вздул огонь. В тусклом свете лучины люди копошились, кашляли. В избе дух тяжёлый, спёртый.
- Дверь распахни! - подал голос Богдан.
В открытую дверь потянуло свежестью. Качнулся огонёк лучины. Задвигались на стене уродливые тени. В барачной избе, построенной на Пушкарном дворе, жил бессемейный работный люд, не имевший в Москве пристанища.
Богдан с Игнашкой давно переселились на Пушкарный двор. Мечтали, на время, ан который год минул…
- Степанка, слышь-ка, пробудись, - толкнул Сергуня друга и принялся надевать лапти.
Степанка нехотя оторвал голову от нар, проворчал:
- И чего спозаранку всколготились? Одеваясь, продолжал ругаться.
- Айда умоемся, - прервал его Сергуня.
- Желания нет. Всё одно за день измажешься. Выбежал Сергуня во двор, сереть начало. Гасли звёзды, и на востоке заалела заря, яркая, к ветру. Он уже перебирал листья деревьев, лез Сергуне под рубаху. Пушкарный двор ожил. У плавильной печи возился народ. Слышался стук топоров.
Спустившись к Неглинной, Сергуня торопливо поплескал на лицо, помыл руки и, вытеревшись рукавом, заторопился в избу.
Стряпуха разложила по глиняным мискам кашу.
- Ну-тко начнём, - сказал мастер и постучал деревянной ложкой по краю стола.
Черпали споро. Не успели начать, как опорожнили миску.
«Ели не ели, а в животе пусто», - подумал Сергуня. Богдан пошутил: